Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 34 – Аурика Рейн

Я смотрю на него. На седую макушку, на пустой правый рукав, на серебряный перстень с двойной спиралью. На колено в каменном полу, в часовне, посреди монастыря на краю мира.

Метка под бинтом молчит.

И в этом молчании я слышу себя отчётливее, чем когда-либо за двадцать два года. Голос мой, не Каэна, не матери, не Бренны. Мой. И этот голос говорит мне простую вещь: пора перестать быть той, кого зовут или не зовут. Пора стать той, кого нельзя не заметить.

Прошлой ночью я звала голосом, который мог бы услышать любящий. И не услышал. Хорошо. Значит, нужен другой голос. Тот, который слышен и нелюбящим. Тот, который слышен даже глухим.

— Встаньте, магистр, – говорю я. Голос у меня тихий, но ровный. – Учите меня летать. Так, чтобы он не смог не увидеть.

Тордан поднимает голову. В его серо-зелёных глазах нет вопроса, кто этот "он". Он знает. Он, кажется, знал ещё до того, как ступил во двор аббатства.

— Нам предстоит много работы, – отвечает он.

И свечи в часовне дрожат сильнее.

Снег идёт с ночи и не перестаёт к утру. Я сижу в часовне на той же скамье, где вчера опустился Тордан, и смотрю в окно: с неба тяжёлыми хлопьями выходит север. Под лопаткой ноет. Метка клана проступает рельефом ещё со вчерашнего лесного полёта: спираль на коже больше не шрам, а тонкий тёплый ожог, который дышит вместе со мной.

Колокол отбивает третью утреннюю. По прежнему обиходу мне сейчас идти на сад, на грядки, на мерное послушание сестры Аль. Но обет был снят вчера, и весь этот обиход вместе с ним. Силен приносит короткую записку от матери-настоятельницы: "У тебя новая служба. Иди к гостю".

Я сжигаю записку в жаровне у входа, не разворачивая второй раз. Знаю, что в ней. Знаю и то, что с сегодняшнего утра я перестала быть молчащей послушницей, которую здесь только терпели. У меня появилась служба, и меня ждут.

Тордан выходит из гостевой кельи в той же длинной чёрной мантии, в которой пришёл, только теперь без плаща. Левый рукав аккуратно пришит к боковому шву, и культю выдаёт лишь посадка: правое плечо опущено чуть сильнее, вес смещён вправо. На правой руке серебром отблёскивает перстень с двойной спиралью. Я отмечаю его и тут же отвожу взгляд.

— Дитя.

Голос у него сорванный, словно когда-то его трепали изнутри. Это тот самый шрам через горло, что я заметила вчера в часовне.

— Магистр.

— Сегодня я ничего не стану в тебя вкладывать, дитя. Сегодня я лишь посмотрю, что уже живёт в твоей крови без моей указки. Оденься в шерсть, обувь возьми высокую, а перчатки оставь в келье: ладони должны помнить ветер, иначе в небе они его не узнают.

Я киваю. Через двор иду переодеваться мимо колодца, где сёстры берут воду на завтрак. Они не поднимают голов: мать-настоятельница, видимо, уже сказала им, что новенькую больше не трогать ни словом, ни взглядом. Впервые за полтора месяца не чувствую на затылке чужих глаз. Это странное лёгкое чувство, будто с плеч сняли невидимую плиту.

~

Тропа в горы за аббатством вьётся между чёрными скалами и редким сосновым лесом. Снег здесь сухой, мелкий, под подошвами скрипит громко, как соль на сковороде. Тордан идёт впереди ровным размеренным шагом, и я быстро понимаю, что не отстаю только потому, что он подстраивается под мой темп. Делает это незаметно, старая привычка наставника.