Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 31 – Аурика Рейн

— Каэн.

Он опускается в кресло и складывает руки на столе перед шкатулкой. Дышит ровно, считая вдохи. Плетение достаточно сильное, и оно сдерживает удар: серебро в метке тускнеет постепенно, не сразу.

Где бы Альса ни была, она далеко, и удар ослабевает по мере того, как импульс трансформации спадает. Через минуту, может две, метка возвращается в тлеющую немоту.

Каэн открывает чёрную шкатулку.

Внутри, на тёмном бархате, лежит кольцо. Серебряное, с лунным камнем размером с ноготь, в который вписан герб Драстара – белый дракон, расправивший крылья. Каэн надел его на палец Альсы в день помолвки. Снял с её руки на алтаре, когда произнёс отречение. Положил сюда, в этот ящик, чтобы больше не доставать.

Но теперь он вынужден сделать то, на что раньше бы не пошёл ни за что.

Серебро холодное. Лунный камень в нём мерцает изнутри, как угасающий уголь. Каэн смотрит на него и думает только об одном: на пальце Велисы оно будет смотреться убедительно. Орвиду этого хватит. На время хватит.

Где-то на севере, в горах, существо с серебряным дыханием опустится на свою поляну с пустыми крыльями и не услышит ничего в ответ.

Так и должно быть.

Стук в дверь. Тихий, деликатный, женской рукой.

Каэн закрывает шкатулку и перекладывает её на середину стола.

— Войдите.

* * *

Я возвращаюсь на рассвете.

Полёт долог. Часов в нём нет, есть только воздух, и хребет под крылом, и луна, провожающая меня до второго перевала. Я нахожу поляну сама. Что-то внутри знает дорогу, словно птица, которая летит на юг. Опускаюсь медленно, неуклюже, едва не задеваю верхушку сосны. Сажусь.

Силен на коленях, там же, где я оставила его. Старик в сером плаще, лицо запрокинуто, борода в инее от моего серебряного дыхания.

И начинается обратная дорога.

Тело снова меняется, уменьшаясь в размерах. Голос снова становится тихим, женским, чуть хриплым от тяжёлого дыхания. Чешуя сходит, как с кипящего молока пена. Кожа возвращается. Холодная, обнажённая.

Я падаю на колени и локти, лицом в траву.

Трава холодная, мокрая, с инеем. Кровь из моей ладони, той, в которую я вонзила стекло несколько часов назад, всё ещё медленно течёт, тёмная, как смола. Я лежу и не могу пошевелиться. Тело словно принадлежит кому-то ещё, и я только смотрю изнутри этого тела, как пар поднимается от моей кожи в холодный осенний воздух.

В моей голове ещё стоит тишина, которая пришла после рёва. Та тишина, которая вернула мне зов, словно эхо, отразившееся от гор. Я отчётливо слышу её в глубине. Теперь я знаю и помню: я звала, но на зов никто не откликнулся.

Хорошо.

По крайней мере, теперь мне нечего ждать. Последняя надежда потухла.

Шаги. Тихие, осторожные, шаркающие. Запах земли и сухой травы.

Силен опускается рядом со мной на одно колено. В руках у него моё платье, шерстяное, серое, и плащ, и фонарь, который теперь горит. Он не смотрит мне в лицо. Кладёт плащ мне на плечи, расправляет, прикрывает. Помогает сесть. Помогает встать на колени. Не торопит.

— Силен, – шепчу я. Горло саднит, словно я кричала всю ночь.

Он качает головой. Прижимает палец к губам. Подаёт мне платье.

Я надеваю его поверх голой кожи. Шерсть колется, но греет. Силен берёт мою раненую руку, ту, на которой кровь, разворачивает чистую полотняную ленту и обматывает ладонь, аккуратно, плотно, будто делал это уже тысячу раз. А ведь лента у него была заготовлена. Он знал, что так будет.