Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 36 – Аурика Рейн

Ночью метка под лопаткой не даёт уснуть до второй стражи. Боль в ней стала другой, чем восемь месяцев назад: ровной, как далёкий костёр, у которого никого нет. Я лежу в келье с закрытыми глазами и в какой-то момент перестаю отгораживаться. Зверь дышит рядом, метка тлеет, и где-то за горами тлеет тот, к кому она зовёт. Это уже неважно. Так горим оба, каждый со своей стороны стены, и от нашего жара стена делается только толще.

Сон приходит, когда я наконец отпускаю.

~

Мне снится Янтарный зал. Я узнаю его по охровому камню, по высоким узким окнам, по гербу Драстаров над троном. Я была здесь однажды, в день, когда Каэн представлял меня Совету как наречённую. Тогда зал казался мне золотым. Теперь он жёлтый, как старая кость.

Каэн стоит у центрального стола, в чёрном рабочем камзоле с серебром, без церемониальных знаков. Лицо собранное и замкнутое, как замок без ключа. Я узнаю это выражение: он так смотрел, когда принимал тяжёлое решение. Раньше он позволял себе после этого выйти в зимний сад и постоять у розы, пока не отпустит. Выходит ли теперь, я не знаю.

Орвид Виран говорит. Его серебряные волосы блестят от свечей, и слова текут ровно и негромко, как вода через старое русло.

— Возможно, было бы разумно объявить дату ещё до конца месяца. Двор утомлён трауром, государь, а империя и того более. Долгая печаль, как известно, внушает людям дурные мысли, и не хотелось бы, чтобы они вызрели прежде, чем мы успеем их упредить.

— Объявите через двенадцать дней.

Голос Каэна такой, каким когда-то он велел мне выйти из его кабинета: ровный, без интонации, не оставляющий зазора для вопроса. У меня под рёбрами тянет в том самом месте, куда восемь месяцев назад вошла эта же его ровность.

— Так скоро, государь? Срок траура едва ли позволяет...

— Срок траура я сокращаю своей волей. Двенадцать дней, и довольно об этом.

Орвид опускает голову, и я с другой стороны сна вижу то, чего не видит Каэн: на тонких губах канцлера дрожит короткая удовлетворённая складка, держится полсекунды и пропадает.

Велвен в углу зала отворачивается к окну.

— Как прикажете. — Орвид склоняет голову. — Двор известят нынче же. Моя дочь, смею думать, сумеет оценить вашу решимость.

Каэн уже не смотрит на канцлера. Он смотрит на свою правую руку, туда, где под манжетой прячется метка, а под меткой плетение в пять колец. Я вижу это плетение во сне отчётливо: серебряный замок, плотный, как зимний лёд. И вижу, как метка под ним один раз дёргается, слабо, будто где-то далеко открыли дверь и тут же закрыли. Каэн опускает манжету.

Сон тает.

~

Я просыпаюсь резко. За окном кельи ещё чёрная ночь, до третьей утренней больше часа. Метка под лопаткой тихо тлеет. Сажусь в постели, обхватываю колени.

Помню Янтарный зал, лицо Орвида, лицо Каэна, плетение под манжетой. И отчётливо, без всякого сомнения, слышу в ушах слова, которыми он закрыл разговор.

Через двенадцать дней.

Дожидаюсь первого колокола, одеваюсь, иду к гостевой келье магистра. Тордан открывает с первого стука, как будто не спал.

— Дитя.

— Магистр, когда вы ждёте связного?

— Перед полуднем. — Он вглядывается в моё лицо. — Что стряслось? Ты бела, как часовенная свеча.

— Через двенадцать дней объявят дату публичной помолвки. Узнайте у связного, не этой ли ночью пришёл приказ из Аравонна.