Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 11 – Аурика Рейн

Всегда достаточно. Всегда слишком мало.

Метка на запястье горит. Не так, как горела на церемонии, когда он произнёс формулу и почувствовал, как связь рвётся с мокрым хрустом, будто ломают кость. Сейчас горит иначе: тихо, постоянно, как угли, которые никто не гасит. Ощущение, которому нет названия. Не боль. Боль можно вытерпеть, он знает как: сжать зубы, выдохнуть, отпустить. Это что-то другое. Это как дыра.

Он крутит перстень на безымянном пальце. Белый опал мутнеет, отзываясь на температуру его кожи. Привычка, которую нужно искоренить. Каждый раз, когда он крутит перстень, Велвен поднимает бровь. Каждый раз.

Точка на дороге исчезает за поворотом. Последний отблеск грязной ткани, колесо мелькает в утреннем свете и пропадает.

Каэн не двигается.

Он простоял так вчера три часа. Смотрел на её окно, на свет, который горел до поздней ночи, потом погас, потом вспыхнул снова. Она не спала. Он знал. Он тоже не спал. Между их комнатами два этажа, каменная лестница и охранное плетение на его двери, которое он поставил сам, чтобы не встать и не пойти. Плетение пятого уровня. Против самого себя. Против того, что сидит внутри и воет.

Шаги за спиной. Тяжёлые, шаркающие, но уверенные. Запах шерсти и мятного чая.

— Мальчик.

Велвен.

Каэн не поворачивается.

— Я не мальчик, – говорит он, и голос звучит ровно, без выражения. Так он разговаривает на заседаниях Совета, когда нужно сообщить потери. – Я Глава Дома Драстар, командующий Северной гвардией, член Совета Высших.

— Ты мальчик, которого я учил чистить зубы, – Велвен подходит ближе. Половица скрипит под его весом. – И мальчик, который сейчас раздавит мне подоконник.

Каэн разжимает пальцы. На камне остаются вмятины глубиной в палец.

Велвен встаёт рядом, смотрит в окно. Дорога пуста. Экипаж давно исчез, но Каэн всё ещё смотрит в ту точку, где он был, словно если смотреть достаточно долго, там что-то появится. Не появляется.

— Ты сделал правильно, – говорит Велвен. Тихо, осторожно, как говорят с ранеными. – Лучше сгорит сейчас от обиды, чем потом от пламени.

Каэн молчит. Челюсть напряжена так, что болят зубы. Где-то внутри, глубже, чем мысли, глубже, чем разум, глубже, чем всё, чему его учили, дракон бьёт хвостом. Разворачивается, рвётся наружу, хочет сорвать раму, взлететь, догнать. Забрать. Вернуть в гнездо, закрыть крылом, зарычать на всех, кто подойдёт.

Он держит его. Он научился держать дракона в двенадцать лет когда отец бил его тренировочным мечом плашмя по спине и говорил: «Не зверь решает. Ты решаешь.» С тех пор он держит. Всегда.

— Я обещал матери, – произносит он наконец, и каждое слово падает отдельно, как камень в колодец. – Я обещал, что не свяжу свою душу с той, кто не сможет её нести.

Велвен не отвечает. Ждёт.

— Мать сказала: “Не свяжи свою душу с той, кто не вынесет твоей.” – Каэн закрывает глаза. Под веками темно и просто. – Я понял её. Человеческая кровь не выдерживает бонд с Высшим. Три, может четыре года, и связь выжжет её изнутри. Я видел записи в архивах. Видел рисунки. Тело истончается, кожа трескается, кости становятся хрупкими, как стекло. Я видел гравюру с женой лорда Органа. Ей было двадцать семь, когда она умерла. На гравюре она выглядит на шестьдесят.

Он замолкает. Открывает глаза.

— Я думал, я обещал не любить.