Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 13 – Аурика Рейн

Ворота открываются раньше, чем я стучу.

Женщина на пороге. Маленькая, строгая, в серой рясе, перетянутой верёвочным поясом. Лицо сухое, загорелое, в глубоких морщинах, но глаза ясные, тёмные и неподвижные, как вода в колодце. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены, ни одного лишнего движения.

— Ты от Бренны, – утвердительно говорит она, словно читая мысли.

— Да.

Она смотрит на меня долго. Взгляд останавливается на медальоне, и что-то в её лице меняется, мышца у рта дёргается, еле заметно. Она узнаёт медальон. Я вижу это по тому, как расширяются зрачки, на одно мгновение, потом снова сужаются. Потом она переводит глаза на мои волосы. Я знаю, что на солнце они отливают синим, так было всегда, и в детстве Бренна красила мне голову отваром ореховой скорлупы, чтобы “не привлекать внимание”.

Здесь я не красила.

Некогда было.

Некому было.

— Входи, – говорит настоятельница и отступает в сторону. – Здесь тебя звать “сестра Аль”. Не “леди”. Не “госпожа”. И не твоим настоящим именем, которое я знать не хочу. Сестра Аль. Год молчания, год труда. Так было всегда для тех, кто приходит сюда. Так будет.

Я переступаю порог, и охранное плетение на стенах смыкается за спиной, мягко, беззвучно, словно кто-то закрыл тяжёлую дверь и повернул ключ. Внутри аббатства тепло, тише, чем снаружи, и пахнет воском, травами и свежим хлебом.

Метка на запястье дёргается. Один раз, сильно, словно кто-то дёрнул за нитку, привязанную к кости. Потом затихает. Я замираю, прижимаю запястье к груди и жду. Ничего. Тишина.

Впервые за двенадцать дней метка не горит.

Настоятельница оборачивается, видит, как я стою, прижимая запястье к груди, и глаза мои мокрые.

— Стены, – говорит она коротко. – Камень старый, из горы. Гасит почти всё. Плетения, связи, бонды. Ты будешь спать спокойно. Пока ты внутри, он тебя не чувствует. И ты его.

Он. Она не спрашивает, кто “он”. Она знает.

Я хочу спросить, откуда. Хочу спросить про мать, про медальон, про Серых Сестёр, которые не похожи на обычный монастырь. Но год молчания начинается сейчас, я это понимаю по тому, как она поджимает губы, по тому, как послушница за её спиной мелко качает головой, и вопросы застревают в горле, невысказанные, горькие.

Молодая послушница ведёт меня по каменному коридору. Стены голые, ни гобеленов, ни портретов, ни гербов. После Драстар-холда, где каждая поверхность кричала о величии рода, эта пустота кажется подарком. Келья на третьем этаже: узкая кровать, стол, стул, кувшин с водой. Окно смотрит на горы. Больше ничего.

Я сажусь на кровать. Матрас набит соломой, жёсткий, после перн Драстар-холда спина скажет спасибо нескоро. Снимаю сапоги и ставлю у стены рядом с сундуком. Медальон на шее, тёплый. Письмо в кармане.

Тишина. Полная, звенящая, какой не бывает в столице. Ни голосов, ни колёс, ни шагов за стеной. Только ветер за окном и далёкий крик горной птицы. И где-то, совсем далеко, звон колокольчика, тонкий, серебряный, как нитка.

Я ложусь, подтягиваю колени к груди и закрываю глаза.

Впервые за месяц я засыпаю раньше, чем успеваю подумать о нём.

* * *

Дни в аббатстве похожи друг на друга, как камни в стене.

Подъём до рассвета, колокол звенит один раз, глухой, низкий, отдающийся в рёбрах. Молитва в часовне, на коленях, на каменном полу, от которого ломит колени первую неделю, а вторую перестаёшь замечать. Потом завтрак: каша, хлеб, вода, иногда яйцо. Всё горячее, и я ем жадно, потому что здесь, в горах, голод приходит раньше, чем в столице, быстрее и злее.