Книга Дайв, страница 48 – Александр Науменко

Неподалёку на палубе всё ещё сидела Кира, прижимая к себе Яну. Та по-прежнему не приходила в сознание. Платок, наложенный Павлом, пропитался кровью насквозь, но держал. Лицо Яны стало серым, губы посинели, дыхание сделалось редким и поверхностным. Девушка прикрывала её собой, заслоняя от кальмаров, которых каждая новая волна выносила на палубу.

Кира наклонилась к уху.

— Яна. Яна, пожалуйста. Не уходи. Слышишь меня?

Ответа не было. Только хриплое, булькающее дыхание. Девушка прижалась щекой к её виску и почувствовала, как холодна Янина кожа. Холоднее воздуха, холоднее мокрых досок, холоднее всего, к чему она прикасалась сегодня. Девушка обняла Яну крепче, пытаясь согреть её своим телом, и закусила губу, чтобы не заплакать. Плакать нельзя. Если она заплачет, то не остановится, а ей нужно быть здесь, нужно держать Яну, нужно отгонять кальмаров, которые подползают всё ближе. Кира пнула ногой очередного, и он отлетел за борт, кувыркаясь в воздухе.

— Помнишь, ты говорила про Милан? — продолжала она шептать, не зная, слышит ли Яна, и не заботясь об этом. — Про то, что нельзя есть пасту после шести? Вот вернёмся, и ты мне расскажешь. Всё расскажешь. Про Милан, про Барселону, про того дизайнера. Я хочу знать. Слышишь? Я хочу знать все твои истории.

Янины пальцы дрогнули. Едва заметно, почти неразличимо, но Кира почувствовала это движение и сжала её руку в ответ.

Эвелина Борисовна закричала. Собственно, это был не крик даже, а высокий, вибрирующий вой, который вырвался из её горла. Когда первый кальмар коснулся её замшевой туфли. Она отшвырнула его ногой, потом второго, потом принялась бить каблуком по палубе, целясь в склизкие тела, и каждый удар сопровождался всхлипом. Её лицо, всегда чуть высокомерное, сейчас превратилось в лицо безумной старухи, красное, мокрое, с потёками туши. Очки в золотой оправе слетели и валялись у борта, раздавленные чьей-то ногой. Она забилась в угол между рубкой и леером, поджала ноги к груди и принялась раскачиваться, как маятник, бормоча что-то бессвязное о кошечках, о Сабурове, о том, что она никуда не поедет, ни за что, никогда.

Павел схватил багор, длинный алюминиевый шест с крюком на конце, и принялся сбрасывать кальмаров обратно в воду. Он работал молча, сжав зубы. Каждый удар был точен. Он целился в мантии, в студенистые тела, стараясь не повредить палубу, хотя какая теперь разница. Но тварей становилось только больше. Каждая волна приносила новую порцию.

Палуба превратилась в поле битвы. Фотограф работал багром, как копьём, сбрасывая кальмаров за борт одного за другим, но на место каждого сброшенного волна выносила двух новых. Их тела лопались под ударами, разбрызгивая чернила и внутренности. Чёрная жидкость смешивалась с кровью, с рвотой, с морской водой, и палуба стала скользкой, как каток. Павел поскользнулся, упал на одно колено, выпустил багор, поднялся, подобрал его и снова начал бить. Его руки онемели от ударов, плечи горели, а в груди стояла тяжесть, которая мешала дышать. Но он бил. Бил, потому что это было единственное действие, доступное ему в этот момент. Единственный способ не сойти с ума.

Один кальмар, крупнее остальных, сантиметров тридцать, присосался к его щиколотке. Павел почувствовал жгучую боль, как от ожога, и посмотрел вниз. Щупальца твари обвили его ногу, и каждая присоска оставляла на коже ярко-красный круг. Он ударил багром, промахнулся, ударил снова. Кальмар не отпускал. Тогда Павел нагнулся, схватил его голой рукой и оторвал от ноги рывком. Присоски отделились от кожи с влажным чмокающим звуком. Он швырнул тварь за борт и посмотрел на свою ногу. Дюжина круглых, воспалённых пятен покрывала щиколотку и голень. Они уже начали отекать.