Книга Дайв, страница 51 – Александр Науменко

Вторая мурена, находившаяся под днищем, ждала именно этого. Она подошла снизу, незаметно, как подкрадывается хищник, который восемьдесят лет учился охотиться в полной темноте. Когда ступни Киры погрузились в воду по щиколотку, челюсти сомкнулись на её правой ноге.

Девушка не закричала, а взвизгнула. Тонко и страшно, по-детски, и этот звук ударил Павлу в уши, когда он уже бежал к трапу. Он скатился по ступенькам, едва не сорвавшись, и увидел Киру, которая висела на краю платформы, вцепившись пальцами в доски с такой силой, что ломались ногти. Под ней, в красной от крови воде, извивалось белое тело.

Павел лёг на живот, свесившись с платформы, и схватил Киру за запястья.

— Держись! — орал он. — Держись, Кира, не отпускай!

Он тянул вверх. Мурена тянула вниз. Нога Киры натянулась между ними, как струна. Глоточные челюсти твари вонзились в ступню. Девушка почувствовала не боль даже, а чудовищное давление, как будто ногу зажали в тиски. Давление нарастало, и она ощутила, как рвутся сухожилия.

Большой палец отделился первым. Влажный хруст разорванных связок, и его не стало. Второй, указательный палец ушёл следом, вывернутый из сустава. Средний оторвался с резким, сухим треском. Безымянный палец глоточные челюсти выкручивали дольше, вгрызаясь в плоть, пока он не остался висеть на лоскуте кожи. Мизинец уцелел лишь потому, что мурена не успела до него добраться.

Собственно, Кира не чувствовала отдельных пальцев. Она чувствовала ступню целиком, как единый сгусток боли, пульсирующей, раскалённой, невыносимой. Её мозг отказывался разделять ощущения на составляющие. Он просто кричал, одним сплошным, бессловесным воплем, который заполнял черепную коробку от стенки до стенки, не оставляя места ни для мыслей, ни для страха, ни для чего-либо, кроме этого чистого, белого, всепоглощающего страдания. Она сжимала зубы с такой силой, что один из коренных треснул, и осколок эмали попал на язык. Она его проглотила, не заметив.

Павел видел её лицо. Оно было мокрым от брызг и пота, белым, как мел, с расширенными зрачками, почти полностью закрывшими радужку. Губы побелели и сжались в тонкую линию. Ни слезинки. Ни звука. Только молчаливая, запредельная мука, от которой у него самого подкосились ноги.

Фотограф рванул из последних сил. Тварь, не ожидавшая такого сопротивления, на мгновение ослабила хватку. Этого мгновения вполне хватило. Мужчина выдернул Киру из воды.

Она упала на платформу. Её правая нога ниже щиколотки превратилась в кровавое месиво. Трёх пальцев не было, а вместо них зияли рваные раны с осколками костей. Мизинец держался чуть ли не на полоске кожи, безымянный палец болтался, размозжённый и неестественно вывернутый. Кровь хлестала на деревянный настил, стекала обратно в море, и вода вокруг яхты становилась всё краснее.

Кира посмотрела на свою ногу. Она видела её как будто со стороны, чужую ногу, изуродованную, неправильную. Её губы разжались, но слов не вышло, только слабый выдох. Глаза закатились, и она потеряла сознание.

Павел подхватил девушку, поднял на руки, лёгкую, почти невесомую, и потащил вверх по трапу. Ступеньки скользили под ногами. Один раз он чуть не упал, но удержался, прижав Киру к груди. Он не помнил, как забрался на палубу, не помнил, как опустил её рядом с Яной. Он помнил только, что Сони уже не было.