Книга Опрокинутый в жизнь, страница 73 – Алексей Небоходов

И эти простые слова перевернули настроение в компании. Лица посветлели, плечи распрямились, кто-то потянулся за стаканчиком.

— За жизнь, — повторил Ваня, и пальцы его вернулись к струнам. На этот раз мелодия пошла увереннее, без запинок и фальши.

Мила вернулась на своё место, рядом с пустым пространством. Но теперь смотрела не на него — на друзей, живых, настоящих, на тех, кому она была нужна здесь и сейчас. Петя засмеялся над очередной шуткой Вани, и смех его — искренний, незамутнённый — напомнил всем, что радость и боль всегда рядом, и одно без другого не бывает.

Дима пил быстрее обычного, но никто больше не пытался его остановить. Когда Маша всё же потянулась к его стаканчику со словами «Всё, довольно», он молча взял другой. Он не плакал — но во взгляде у него было столько боли, что смотреть было невыносимо.

Море накатывало на берег, и волны стирали следы на песке.

Протасов и Сомов устроились на валунах метрах в тридцати от костра — достаточно далеко, чтобы остаться незамеченными в темноте, но близко, чтобы видеть каждый жест и каждую смену выражения лиц. Море билось о камни под ними, выплёскивало брызги на подошвы ботинок. В воздухе пахло йодом, мокрыми водорослями и дымом костра — этот запах напоминал Протасову детство, когда дикий пляж был местом для игр, а не точкой на карте преступлений.

Сомов методично разворачивал леденец — обычный его ритуал перед серьёзным разговором. Шуршание обёртки почти терялось в шуме прибоя, но Протасову казалось, что этот звук громче всех остальных. Краем глаза он следил за толстыми пальцами старшего следователя, которые разглаживали прозрачный фантик с педантичной точностью. Улыбка тронула губы Сомова, когда он наконец сунул леденец в рот и посмотрел на компанию у костра.

— Кто из четверых? — спросил Сомов, причмокивая леденцом.

Протасов вздохнул и потёр переносицу. Четверо мужчин — четверо подозреваемых. Дима допивает уже третий стакан водки. Ваня размахивает руками над гитарой. Коля — тихий, прижал к себе Свету. И Сергей — центр всей группы, человек, который одним словом менял настроение в компании.

— Не знаю, — признался Протасов и сам услышал горечь в собственном голосе. — Нормальные все парни. Знаю их с детства.

— Нормальные, — Сомов перекатил леденец с одной стороны рта на другую. — Почти все маньяки кажутся нормальными. В этом их главная сила. Никто не ждёт, что сосед по лестничной клетке, который помогает донести сумки, ночью выходит на охоту.

Протасов поморщился. Слово «маньяк» он не любил — оно казалось ему заёмным, книжным, уместным, скорее, на страницах жёлтых газет, чем в полицейских сводках. Но Сомов был прав: тот, кто задушил двух женщин, жил среди них, дышал тем же воздухом и улыбался тем же людям у того же костра.

— Но один из них только играет роль нормального, — Сомов прищурился, посмотрел на компанию внимательно и сухо. — Наблюдайте за их жестами и паузами. За тем, как они смотрят друг на друга, как долго держат взгляд, как касаются. Тело не умеет лгать так хорошо, как язык.

Протасов послушно всмотрелся в освещённые огнём лица. Дима пил жадно и быстро — как пьют не от радости, а от горя, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Его пальцы с въевшейся машинной смазкой крепко обхватывали пластиковый стаканчик.