Книга Опрокинутый в жизнь, страница 62 – Алексей Небоходов

— Вы идёте? — спросил Сергей, глядя на Петю. Взгляд у него был, как у старшего брата, который проверяет, всё ли в порядке у младшего.

— Да, — Петя кивнул, поднимаясь и помогая встать Кире. — Мы пойдём домой. К Кире домой.

Он сказал это просто, но Кира услышала: у него больше нет своего дома. Теперь его дом там, где она. Сергей тоже услышал. Взгляд на секунду стал жёстким, но тут же смягчился.

— Ладно, Петруха, — он коснулся плеча Пети. — Увидимся.

Они вышли из бара в полуденную жару. Солнце стояло высоко, набережная была залита белым светом, от которого слезились глаза. Море сверкало так, что больно было смотреть. Волны вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли.

Петя и Кира шли молча, держась за руки. Между ними повисло что-то новое. Не напряжение. Скорее понимание: они — не просто двое, встретившиеся на пляже. Они вошли в чужую историю, которая началась до них. В историю, где есть смерть, утрата, пустой стул с гвоздикой.

— Мила хорошая, — наконец сказала Кира, когда они свернули с набережной в тенистую улочку, ведущую к её дому. Тень легла на их лица, стало легче дышать.

Петя кивнул, слегка улыбнувшись.

— Да. Ольга… они были как сёстры, — сказал он, подбирая слова. Он всегда так делал, когда говорил о чувствах — медленно, старательно. — Вместе с первого класса. Мила теперь всё время плачет. Но не при мне. Думает, я не вижу.

Кира вдруг поняла, что значит войти в этот круг — туда, где пустота ещё свежая, где отсутствие ощущается остро, болезненно. Где люди ещё не научились жить без того, кого потеряли.

Она посмотрела на Петю — на лоб, на курносый нос, на пухлые губы, на мягкий подбородок. Черты, которые она уже успела полюбить. Черты, которые напоминали другое лицо. Лицо того, кого она не видела три года.

Закрыв глаза, Кира представила брата. Он сидит у окна в интернате, смотрит на дорогу. Ждёт. «Кирочка, ты придёшь завтра?» Боль, которую она носила в себе всё это время, вдруг соединилась с болью этих людей — Милы, Светы, всех остальных. Разные истории. Разные потери. Но в конце — одно и то же: пустое место, которое некем заполнить.

И в этом было что-то общее между ней и друзьями Пети. Между прошлым и настоящим. Между тем, что она потеряла, и тем, что, может быть, ещё можно найти. Не взамен. Рядом.

Кабинет Протасова был типичным образцом провинциального следовательского убожества — тесный, с выцветшими обоями неопределённого цвета, помнившими ещё советскую власть, с намертво въевшимся запахом папирос «Казбек». Люминесцентная лампа на потолке мигала вразнобой, и через час от неё начинала ныть голова, а через два хотелось выть. Виктор Николаевич давно свыкся с этим миганием и в особо тоскливые дежурства даже засекал паузы между вспышками. Но сейчас было не до скуки — счёт пошёл на дни, если не на часы. В воздухе висел застоявшийся дым сигарет, к которому примешивался резкий запах «Нивеи» — Протасов щедро брызгал ею на шею и запястья вместо утреннего душа в те дни, когда возвращаться ночевать домой не имело смысла.

На северной стене висела карта Сегадайска — пожелтевшая по краям, но всё ещё рабочая. Красными канцелярскими кнопками были отмечены две точки: тупик набережной, где нашли тело Зины Третьяковой, и больничный парк, где обнаружили убитую Ольгу Никитину. Над картой в простых рамках висели увеличенные фотографии жертв — как на ориентировках для оперативного состава. Взгляд цеплялся за лицо Зины: морщинки в уголках глаз, выбившаяся из хвоста светлая прядь, растерянная полуулыбка женщины, привыкшей отвечать «Да, конечно» на вопрос «А подешевле этого ничего нет?». Тридцать пять лет, фармацевт из аптеки на углу Приморской и Ленина. Рядом — Ольга Никитина, двадцать три года, медсестра неврологического отделения: прямой взгляд, тени под глазами от ночных дежурств. Обе смотрели на стол следователя так, будто ждали ответа на вопрос, который никто не задал.