Книга Опрокинутый в жизнь, страница 47 – Алексей Небоходов

За окном садилось солнце. Свет падал на стол, на бутылку, на записку. На маму. Тени ползли по углам, но Петя не видел — глаза были закрыты, лицо мокрое, руки вцепились в подол её халата.

Он сам не помнил, как оказался на лестничной площадке. Секунду назад стоял на коленях, а теперь прохладный воздух подъезда холодил мокрое лицо. Дверь квартиры захлопнулась за спиной — тяжело, окончательно. Что-то внутри гнало его прочь от смерти, от застывшей фигуры, от записки. Прочь!

Ноги сами несли вниз. Шестьдесят восемь, шестьдесят семь, шестьдесят шесть… Счёт шёл в обратную сторону, уносил куда-то, подальше. Ладонь судорожно сжимала перила, холодный металл, с которого давно содрали деревянные поручни, царапал кожу, но боль была далёкой, чужой.

Сорок четыре, сорок три… Ботинки с не завязанными шнурками громко стучали по ступенькам, эхо разносилось по пустому подъезду. На площадке третьего этажа мелькнуло лицо соседки — женщины с поджатыми губами, которая считала Петю «неполноценным» и всегда говорила о нём в третьем лице, даже обращаясь напрямую. Она что-то спросила, но слова не пробились сквозь гул в ушах. Остались только шаги и цифры.

Двадцать два, двадцать один… Сознание само подбрасывало другие числа — сорок два года маме исполнилось в марте, семь лет прошло с появления Игоря, десять дней назад они в последний раз смотрели вместе телевизор, и мама смеялась над глупым шоу, а рука гладила сына по волосам, как в детстве.

Пять, четыре, три… Последние ступеньки — и Петя вывалился из подъезда в поздний июньский вечер. Воздух был тёплым, густым, пахло асфальтом и пылью. Темнело. Жёлтые фонари бросали круги света на тротуары.

Петя остановился, хватая ртом воздух. Вдох — выдох, вдох — выдох. Голова кружилась, в висках стучало.

Ноги сами выбрали направление. Не домой — дома больше нет. Дом — это когда тебя ждут. Петю не ждал никто. Тысяча двести шагов до моря — привычный маршрут, он ходил по нему годами. Мимо детской площадки с разноцветными качелями, которые скрипели даже без ветра. Мимо продуктового с облупившейся вывеской, где продавщица Нина всегда давала ему конфету — «по секрету, только тебе». Мимо аптеки со светящимся зелёным крестом, куда мама заходила каждый месяц за таблетками «от головы».

Петя шёл, и по лицу текли слёзы — не рыдания уже, а что-то другое… Они медленно текли, оставляя дорожки на щеках, тело плакало само, без его участия. Он их не вытирал. Не замечал, как капли стекают по подбородку и шее, впитываются в воротник.

Человек в светлой куртке шёл навстречу, но в последний момент перешёл на другую сторону улицы, бросив на Петю странный взгляд — не то испуганный, не то брезгливый. Может, он выглядел жутко с мокрыми глазами и пустым лицом. А может, от него несло чем-то — тем, что осталось после прикосновения к маминой ледяной руке.

Четыреста двадцать один, четыреста двадцать два… Петя автоматически считал шаги, сбивался, начинал заново. Счёт всегда делал мир понятным, но сейчас цифры были просто звуками. В голове билось одно: мама умерла, мама умерла, мама умерла…

Шестьсот девяносто шесть, шестьсот девяносто семь… Свет фонарей выхватывал детали, которые днём не замечаешь: трещина на асфальте, окурок у столба, мятая пивная банка. Петя видел всё слишком чётко — мир стал резким, контрастным, неправильным.