Книга Опрокинутый в жизнь, страница 45 – Алексей Небоходов

Такого порядка Петя здесь никогда не видел. От этого делалось не по себе. Хуже, чем от обычного бардака. Будто квартиру прибрали перед чем-то. Перед кем-то. Додумывать не хотелось.

Двинулся дальше, заглянул в ванную — никого, полотенца висят ровно на крючках. В родительской спальне открытый шкаф зиял дырами там, где обычно висела одежда отчима. Бритва исчезла с полочки над раковиной, как и потрёпанная книга в мягкой обложке, которую Игорь читал перед сном уже полгода.

Отчим ушёл. Петя ждал, что от этой мысли полегчает. Не полегчало. Вместе с вещами Игоря должно было исчезнуть и это давящее ощущение. Но квартира не ожила — молчала ещё громче.

— Мама! — крикнул Петя, и голос треснул на последнем слоге.

Счёт. Надо считать. Один, два, три… Дверные ручки в квартире — пять штук. Выключатели — восемь. Лампочки — двенадцать, работают только десять, две перегорели. Цифры выстраивались в ряд, и дышать становилось легче. Четыре, пять, шесть…

Оставалась только кухня. Петя пошёл туда, считая шаги. Семь, восемь, девять… На десятом остановился в дверном проёме.

Мама сидела за кухонным столом, запрокинув голову на спинку стула, одна рука свисала вдоль тела, безвольно, как тряпка. Перед ней стояла пустая бутылка водки и стакан с прозрачной жидкостью на дне. Лицо было расслабленным, спокойным. Она так редко выглядела спокойной.

— Мам, — Петя сделал шаг вперёд, — я вернулся.

Мать не шевельнулась, не открыла глаз, не поджала губы, как делала всегда, когда сын возвращался позже ожидаемого. Обычно она это чувствовала — его шаги, скрип двери. Всегда.

Петя вспомнил, как в детстве, когда ему было лет пять, она пела перед сном. Голос у неё был негромкий, но в мелодию попадала всегда точно. Пела старые колыбельные — про котика-кота и серенького волчка — и гладила по волосам, пока он не засыпал. Тогда от маминых рук пахло печеньем — она часто пекла по выходным. Когда последний раз пела? Когда пекла? Петя напрягся, но не вспомнил.

— Мамочка, — он подошёл ближе, вглядываясь в её лицо.

Что-то было не так. Грудь не поднималась в ритме дыхания. Веки не подрагивали, как бывает у спящих. Губы посинели — раньше такого не было, точно не было.

Петя протянул руку и осторожно коснулся ладони, свисавшей со стола. И отдёрнулся. Кожа была ледяной — не прохладной, как бывает в холодной комнате, а другой. Неживой. Будто резиновой. Так не бывает у спящих. Так бывает только…

Он не хотел заканчивать мысль.

Вдруг почему-то вспомнилось: мама стоит перед дверью кабинета главврача, упёрла руки в бока. «Мой сын имеет право на нормальное лечение. Его болезнь — не приговор!» — голос дрожит, но она не отступает, и седой врач пятится. «Вы будете его лечить. Будете! А если нет — я дойду до министра. До президента дойду, если надо!» И они лечили. Потому что мама умела драться — за сына, за их маленькую семью, за то, чтобы жить нормально.

Петя снова взял мамину руку — теперь уже готовый к этому холоду. Попытался нащупать пульс на запястье. Кто-то показывал, как это делается — надо найти жилку и прижать пальцы.

Ничего.

Дыхание его сбилось, превратилось в короткие рваные вдохи. Грудь сдавило, вдохнуть нормально не получалось. Во рту пересохло, в ушах зашумело — громко, противно. Мысли прыгали. Это неправда! Этого не может быть. Мама просто спит. Просто выпила много. Просто перебрала…