Книга Дневник Берии, страница 56 – Алан Эмлин Уильямс

В период с конца 1949 года по лето 1950 года более тысячи видных ленинградских коммунистов были арестованы и казнены, а еще тысячи до сих пор числятся пропавшими без вести. Берии было поручено сфабриковать необходимые обвинения и произвести аресты; и благодаря «секретному» докладу Хрущева на XX съезде партии в 1956 году, а также угодливым разоблачениям от самих коммунистических источников, осуждавшим «отклонения от норм социалистической законности», мы обнаружили, что «ленинградское дело» достаточно хорошо задокументировано.

Затем начались проблемы. Все утро мы описывали предысторию событий глазами Берии: он был абсолютно честен, признав, что использовал это дело для сведения старых счетов с теми коммунистами, которых он либо недолюбливал лично, либо считал, что у них слишком много компромата на него. В полдень я прервался, чтобы съездить в Гайоле за свежими продуктами до закрытия магазинов. (Жадность Бориса в сочетании с полетом его гастрономической фантазии приводила к тому, что запасы истощались примерно каждые пару дней; наша деревенская жизнь обходилась дороже, чем я предполагал, впрочем, Борис беззаботно от этого отмахивался, доставая пачки банкнот по 1000 лир и снова повторяя, что я верну ему деньги, как только открою швейцарский счет.)

Вернувшись, я увидел его, сидящего на корточках под оливковым деревом, голого, кроме полотенца вокруг бедер, словно волосатый Будда, и делящего хлеб, салями и бутылку кьянти с синьором Гоки. Он размахивал руками и кричал с набитым ртом, даже не подняв глаз, когда я проезжал мимо и парковался за домом.

В конце концов мне удалось отвлечь его настолько, чтобы он помог мне отнести продукты на кухню.

— Этот Гоки, – сказал он, – очаровательный старый идиот. Он член коммунистической партии.

— В Италии несколько коммунистических партий, – уточнил я, кладя цыплят в морозилку.

— По крайней мере, он не одобряет советское вторжение в Чехословакию, – продолжил Борис, – правда, лишь потому, что так ему велели боссы в Риме.

Он болтал без умолку, пока мы убирались на кухне, а потом говорит:

— Том, приготовь кофе. А после я хочу кое-что с тобой обсудить. Вопрос, представляющий большой интерес.

Борис налил себе граппы, вышел на террасу и взял пачку листов. Солнце палило нещадно, и он жестом пригласил меня к бассейну, где сел на край, опустив ноги в воду, и стал любоваться своим огромным отражением в ряби.

— Я сделал важное открытие, – наконец сказал он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает. – Это мелочь, но она очень важна в контексте того, что мы пишем. Я уже давно кое-что подозревал, а сегодня утром, пока ты был в городе, нашел доказательство. В старой советской книге по истории, изданной в Москве в 1951 году. – Он выкатил на меня свои налитые кровью глаза и тихо продолжил, дыша на меня чесноком и граппой: – У нынешнего премьер-министра СССР Алексея Косыгина, – прошептал он, – есть дочь, вышедшая замуж за сына генерала Гвишиани, одного из немногих выживших членов «банды Берии», как ее называли, и одного из самых отъявленных его приспешников.

Он замолчал; я ждал, ничего не говоря.

— Этот факт совершенно неизвестен, – сказал Борис. – Эти советские руководители держат свою жизнь в строжайшей тайне, скорее всего, мало кто на Западе вообще знает, что у премьер-министра есть дочь. Но этот генерал Гвишиани – чудовище. Сейчас он на пенсии, но его послужной список – один из самых жутких в истории России после Сталина и Берии. И все же он все еще жив. И знаешь, у него есть сын по имени Дзермен. Долгое время меня это удивляло, потому что это нерусское имя, да и вообще такого имени не существует, если уж на то пошло. Потом я узнал. Они его сами придумали. Составили из «Дзер» и «Мен» – начальных слогов фамилий Дзержинского и Менжинского, основателей ЧК и двух первых действительно массовых коммунистических убийц. Только представь, назвать сына в честь таких людей!