Книга Дневник Берии, страница 24 – Алан Эмлин Уильямс

— Ты имеешь в виду в суде?

Последовала пауза.

— Чак, ты спрашивал моего совета. Что ж, я скажу тебе прямо. Карты уже розданы, и лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это сыграть. Сделай ставку на тридцать дней, за это время тебе, возможно, удастся что-нибудь откопать. Я бы сказал, это разумный деловой риск.

Уитмор громко вздохнул в трубку:

— Что ж, Майк, похоже, мне придется поступить, как ты сказал – сделать ставку и сыграть раздачу. В любом случае спасибо.

— Извини, что не смог сделать больше. Буду на связи.

Звонок завершился.

В понедельник в 10:20 утра по швейцарскому времени в «Фолькскантонале банк» Цюриха был получен перевод из «Бэнк оф Америка» на сумму триста тысяч долларов США на имя Джона Грегори, представившегося письмом от вице-президента «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед» в присутствии Людвига Деттвайлера, адвоката из Цюриха.

Москва, декабрь 1949 года

Я чувствую себя измотанным, как рыба, выброшенная на берег из моря водки и шампанского. Празднества были поистине великолепны, несмотря на погоду и экономическую ситуацию.

Хозяин^[5] распорядился, чтобы празднование его семидесятилетия продолжалось до Нового года, и город охвачен истерическим ликованием: толпы в кинотеатрах и театрах бурно приветствуют каждое упоминание о нем, и поступают сообщения о детях, поющих рождественские гимны, в которых вместо Христа и Бога прославляют его имя! Воистину никто бы не удивился появлению Старика на трибуне на Красной площади в царской короне!

Однако празднование дня его рождения оказалась для меня непростым из-за этого несчастного дела Костова^[6]. Хозяин пребывал в мрачном настроении с самого начала суда, и при малейшем намеке на это дело лицо у него краснеет, изборожденный морщинами лоб покрывается потом, и его даже бросает в дрожь, будто его вот-вот хватит удар. В таком гневе я не видел его со времен дела Тито, а это о многом говорит!

Тем не менее его несколько успокоила новость о том, что предателя повесили, и я смог еще больше его порадовать, сообщив, что мои мальчики в Софии по моему личному приказу соорудили петлю, в которой болгарин умирал добрых пятнадцать минут.

Однако весь этот эпизод оставил неприятный осадок, поскольку он напрямую бросает тень на госбезопасность. (Конечно, я подробно расспросил ребят, и, похоже, они неплохо поработали с К., но, должно быть, серьезно недооценили его стойкость – ведь этот упрямый болгарин не был мягкотелым буржуазным интеллектуалом, похоже, пытки в фашистских застенках во время войны закалили его, и его тело было как чугун. В любом случае его черная тень омрачила ужин в честь дня рождения Хозяина, этот зверь словно насмехался надо мной из своей свежевырытой в извести могилы.)

Банкет в Кунцеве^[7] был роскошный: свинина, баранина, утки и фазаны, лучшие вина из Франции, даже фрукты из фашистских стран – дыни из Испании, апельсины и ананасы из Южной Африки, – в течение вечера Хозяин несколько раз отпускал по этому поводу шутки.

Как обычно, в комнате было невыносимо жарко, но никому из нас не разрешалось даже расстегнуть воротник, не говоря уже о том, чтобы снять пиджак – ведь в последнее время Старик стал ярым приверженцем строгой формы одежды, какие бы буйные шутовские выходки не следовали потом в ходе вечера.