Книга Имперский сыщик. Дело о тайном культе, страница 91 – Дмитрий Билик

Испугался орчук, ох как испугался. Магия — это даже не ружье или револьвер, может так бабахнуть, после костей не соберешь. Хотел было обмолвиться о том господину, но Витольд Львович уже легкомысленно кивнул.

Сначала показалось, что вроде ничего и не произошло. Сидит как сидел его высокородие. Осанка горделивая, грудь колесом, руки лежат на коленях. Вот только взгляд у него стал какой-то отрешенный. Словно о своем думает, но при этом смотрит сквозь тебя. А потом почувствовал орчук. Родилось внутри, подле живота, некое жжение. Бывает такое, когда откушаешь сладкую настойку. Только выпьешь обычно, так тепло пройдет сначала сквозь грудь, там задержится, а потом медленно растекается по телу. Тут же произошло все сразу.

Пробрало от живота до головы за одно мгновение и огнем обожгло все душевное нутро. Но было Миху странно. Вроде и горячо, но приятно. Сродни накатывающей страсти, когда манит тебя крестьянская девка в сено. Хотя это дурное сравнение. Там одна похоть, а тут воодушевление.

Подумалось орчуку, что сейчас вся земля может быть объята его ручищами. Что он, Михайло Бурдюков, всемогущий. Стоит сейчас появиться Черному — не сносить тому головы. Хотелось закричать что-нибудь ободряющее, затянуть военную песнь да понестись на врага.

Вдохнул орчук раз, потом второй, третий. И вдруг понял, что дышит тяжело. Грудь вздымается высоко, а нет прежней легкости. Прошло воодушевление, будто и не было его. А Николай Соломонович улыбается и глядит то на него, то на господина.

— Первый раз у всех так бывает. Теряются люди… ну, и прочие.

— Я не совсем понял, — задумчиво пробормотал Меркулов, — это…

— Отвага. Все Истомины могут вселять отвагу в окружающих. Чем лучше владеешь магией, тем больше можешь ободрить, лишить страха. Я на войне не брал себе больше взвода, после поднаторел уже. А вот отец мой когда-то командовал эскадроном. Так и звали его кавалерийцев — истоминские сорвиголовы.

— И что же, потери в вашем взводе были меньше? — спросил уже оправившийся от шока Меркулов.

— По-разному, — уклончиво ответил Николай Соломонович, — но мой взвод каждый орочий пес знал и обходил стороной.

Витольд Львович не нашелся что ответить. Миху же следовало сидеть и помалкивать, как единственному представителю недружественного полицмейстеру народа.

Неловкое молчание нарушил сам Николай Соломонович, бодро отреагировавший на остановку экипажа.

— Выйдем тут, близко подъезжать нельзя.

Огляделся Мих: место незнакомое; издали виднеется шпиль Мглинского вокзала. Витольд Львович тоже головой повертел, но успокоился быстро. Полицмейстер сделал знак следовать за ним в проулок и пошел вперед.

— Четыре месяца назад именно здесь, на Вешняковке, брали банду Кольки Кривого. Не слышали о таком?

Мих чуть не хлопнул себя по лбу. Вот они где — на Вешняковской! Подъехали, значит, с обратной стороны. Район тут средний, вроде не бедные живут, но и благополучным нельзя назвать. Хотя места благолепные: далее церковь Пречистого Фомы, следом цирк, потом и выход на несколько главных проспектов, но все же близость трех вокзалов делает свое дело. Нет-нет да и возникнет какая скверна или проявится другое непотребство.

— Нет, четыре месяца назад меня еще не было в Моршане, — отозвался Меркулов.

— Так вот, этот Колька Кривой прославился на всю страну. Сначала промчался с набегами по Маслославии, потом объявился на юге, затем подался в горы. Везде одно и то же — нападение на богатых господ. И вдруг в Моршане одно ограбление, другое, третье. А главная примета — сильно припадает на правую ногу. Тут потянули одну ниточку, другую, ну вы знаете, как происходит в нашем ведомстве. В общем, выяснили, что это он. А дело ведь в чем: Колька никогда не устраивал больше двух ограблений в одном месте. Тут же три, да еще в столице. Понятно, что теперь пропадет надолго.