Книга Имперский сыщик. Дело о тайном культе, страница 6 – Дмитрий Билик

Ехал Мих по Моршану. Ветер щекотал ему лицо, узенькие улочки менялись на широкие проспекты, а думы были невеселые. Влип в историю за грош ломаный, как бы худа теперь не вышло. Вот «господину Меркулову» хорошо: лежит себе, забывшись, на коленях у орчука, а ему размышляй, как выпутаться. Еще и пятиалтынный этот проклятый руку жжет.

Сначала орчук хотел свалить тело под дверь, стукнуть пару раз и убежать, да еще больше испужался. А если извозчик остановится и будет глядеть? Пущай прежде уедет. А ежели кто из окна посмотрит да закричит — дескать, убил орк прохожего да тикает! Зеленокожих не так много в Моршане водилось, большинство жило в Захожей слободе, Миха нашли бы в два счета. Тем паче скрыться ему трудно, чай, не блоха на собаке, со всех сторон приметный и видный. Вот они сейчас ехали, а всякий прохожий оборачивался, иные пальцем показывали. Оно и понятно: сказали бы ему снести господина пешком, так квартала б не прошел — крикнули городового. Еще бы, орк человека тащит (и то, что Мих всего лишь наполовину зеленокожий, большинству неинтересно).

Другое дело — на пролетке. Так еще и извозчик не орет дурниной: «Грабят! Убивают!», значит — что? Распорядился кто. Те орки, что в Моршане жили у купцов или на заводах, — православные существа. Иными словами, смирные. Ежели при человеке, груз тащат или еще что, значит, ничего, пущай живут. В другом случае, когда один ходит да глазами по сторонам зыркает, — такого сперва прибьют, а потом станут разбираться, что и как.

Солнце за горизонтом половину своего масляного бока спрятало. Смилостивилось над моршанцами. Но вместе с тем ночной свежести не наблюдалось, разве что духотный воздух уступил место слабой прохладе. Мих вдохнул полной грудью и решил: будь что будет, а он дворянский наказ выполнит.

Тут и извозчик вожжи натянул, крикнул: «Ну, стой же, кормилица!» Высокие колеса перестали вращаться, и пролетка замерла, накренившись вперед.

— Малышевский переулок, — объявил возчик.

Мих и сам видел. Доходные дома, коих здесь стояло в избытке, склонились над орчуком, как кот над попавшей на берег рыбехой. Высокие, пятиэтажные, уходили они далеко вглубь. В их бесконечных коридорах ютились рабочие, мастеровые и чиновники самого дрянного пошиба. Из всех местных достопримечательностей — разве что церковь Симеона Исповедника кварталом западнее, в которую Мих хаживал, как существо православное.

Вот что в истинном, славийском православии орчуку нравилось, так это терпимость и смирение. Всякий мог прийти в храм: и гоблин, и аховмедец, и диковинный народ айта (последних, конечно, Мих воочию не видел, но много чего презабавного слышал). Каждый «преподобие» тебя выслушает, поделится мудростью, денег не возьмет. На то и святые люди…

Мих проводил пролетку с тяжелым сердцем и направился к самому худому из всех здешних зданий. Остальные высились гигантами, а тот, что с нумером 10, сгорбился покатой крышей, того и гляди рассыплется. Опустил он свои стыдливые глазенки-окна на Малышевский переулок да приоткрыл рассохшуюся дверь. Мол, заходи, мил человек, не взыщи.

Орчук шагнул в парадную и брезгливо поморщился от кислого запаха щей. Уж на что он был неприхотлив к еде, да как представил этот пустой бедный суп из остатков капустных листьев, его сразу передернуло. Дом оказался под стать еде — внутри еще меньше, чем снаружи.