Книга Когда родилась луна, страница 273 – Сара А. Паркер

На этот раз моя усмешка сопровождается ее собственным заливистым смехом.

— Glei te ah no veirie, – шепчет она, и у меня перехватывает дыхание, когда она взмахивает рукой.

Что-то острое вонзается мне в бедро, прежде чем она бросает деревянную ручку в огонь, выпуская сноп искр, а внутри меня воцаряется леденящая, опустошающая тишина.

Что.

За.

Дерьмо.

Я отшатываюсь назад, сжимая горло, моя грудь дергается в попытке сделать вдох. Другая рука опускается на бедро и нащупывает теплую жидкость, вытекающую из раны, пальцы поднимаются вверх, чтобы я мог увидеть…

Кровь.

Эта сука проткнула меня железным штырем.

Я тянусь к кинжалам, засунутым в перевязь, но она пуста, и я поднимаю глаза в тот момент, когда она бросает мои кинжалы в огонь.

Мои легкие сжимаются так сильно, что я уверен: они вот-вот разорвутся, когда вся кровь отливает от моего лица, а осознание происходящего бьет меня под дых.

Она нашла меня. Эта гребаная сука выследила меня.

Спотыкаясь, я подхожу к двери, цепляюсь пальцами за место, где должна быть ручка, но там лишь проклятая дыра. Я просовываю пальцы и отдергиваю их, когда они натыкаются на что-то острое.

Лезвия.

Сука!

Мои выпученные глаза грозят вылезти из орбит, когда я стучу по двери окровавленным кулаком.

Воздух смещается вправо, и что-то бьет меня по виску. Вспышка острой боли пронзает череп…

И я отключаюсь.

Иная сидит на Рекке Жаросе, изучает его с нескрываемым любопытством и размышляет, с чего ей начать. Какую часть его тела ей следует сжечь первой.

Непростое решение, учитывая, что у него так много всего, с чем можно поиграть. И целый сон, чтобы повеселиться.

Кончики ее пальцев покалывает от предвкушения кровавой расправы…

Она берется за его левое запястье, проверяя, что кандалы закреплены на нем так же надежно, как и на стойке кровати, затем повторяет процесс с другой его рукой и обеими ногами, все это время размышляя о тишине внутри себя. Ни малейшего проблеска присутствия.

Та, кого она любит, не так-то легко провалилась в водяную нору. Она боролась, наносила удары, пиналась и кричала, и затихла, только когда Иная заключила ее в ледяную могилу.

Чтобы защитить ее.

Этого Рекка должна постигнуть участь, подобная той, что он уготовил своему дракону, и ее драгоценная Рейв не выдержала бы. Как бы она ни была свирепа и невосприимчива к боли, она такова главным образом потому, что сбрасывает свои чувства, причиняющие ей боль, вниз, под лед, и они собираются, как надгробные камни, в логове Иной.

Иная понимает потерю, смерть и боль иначе, чем Рейв, которая в ее глазах всего лишь птенец. Но Рейв будет расти. Адаптироваться. Научится принимать, а значит, и завоевывать – если будет открыта для этого.

Но сначала…

Иная шлепает Рекка по щеке. Возможно, слишком сильно – его голова так быстро откидывается в сторону, что шея почти ломается, чуть не портя все удовольствие.

Он стонет, открывая глаза – голубые, как ледники в Тени. Ностальгический цвет, который не подходит его мерзкому лицу.

Неважно. Она избавит его от них.

Его зрачки сужаются, а лицо приобретает болезненный серый оттенок.

На лице Иной расплывается язвительная улыбка.

Рекк дергается, поднимая бедра, пытаясь столкнуть ее, и снова и снова кричит:

– Hoar heg!

Она не может быть уверена, но ей кажется, что через материал, который она засунула ему в рот, он пытается сказать: «Ты труп».