Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 213 – Цитианка

Я поднимаю голову. Каин уже стоит. Одной рукой он держит меня за плечо, а второй делает короткий жест стражникам у дверей. Те сразу двигаются, не задавая вопросов. Теоден поворачивает голову к Рогнару с таким лицом, будто лично готов вышвырнуть его из зала и без приказа, а Валден, наоборот, замирает, понимая, что сейчас Каин прерывает совет.

Я резко поднимаю руку, прежде чем стражники успевают подойти к Рогнару вплотную.

— Нет, — останавливаю я их.

Это выходит хрипло, но достаточно громко, чтобы несколько голов сразу повернулись ко мне. Каин переводит на меня взгляд мгновенно. В его лице вспыхивает тревога, уже готовая стать возражением, но я качаю головой раньше, чем он успевает что-то сказать.

— Нет, — повторяю уже ровнее, с усилием выпрямляя спину и убирая дрожь из голоса. — Продолжим. Мы должны закончить то, что начали.

— Селина, — начинает Каин.

— Я хочу продолжить, — говорю я уже тверже.

На несколько секунд в зале повисает напряженная тишина. Каин все еще смотрит на меня, пытаясь понять, держусь я или уже только делаю вид. Потом медленно кивает.

— Хорошо, — произносит он. — Тогда продолжим.

Он остается стоять рядом со мной, положив ладонь на спинку моего кресла, касаясь моих плеч пальцами.

Валден первым возвращает разговор в русло, как человек, который слишком давно сидит в советах, чтобы позволить себе потерять нить из-за чьей-то боли, даже если она только что перевернула весь зал.

— Допустим, — произносит он, складывая перед собой руки. — Совет услышал, и мы готовы признать, что у эридов были причины точить клинки на Веларрон и его короля. Даже если принять это, выходит, что именно Роден первым разжег конфликт между людьми и эридами, который позже обрушился на нас войной, и всем тем, что последовало за ней.

— Здесь вы ошибаетесь, Валден, — сухо парирует Рогнар, проводя пальцами по краю бумаг. — Роден Эрдан не был первым.

— Не первым? Тогда кто же? — резко переспрашивает Рояна.

Рогнар опускает взгляд на бумаги, потом снова поднимает его на зал.

— Дариан Эрдан, — отвечает он. — И, полагаю, всем вам давно пора услышать правду еще об одном короле Веларрона, правившем много лет назад. Правду не из обрывков придворных хроник, не из выгодных легенд о чуде и спасении, а такой, какой она была на самом деле.

Рогнар собирает часть бумаг в стопку, оставляя на столе только несколько верхних листов.

— История будет долгой, — говорит он, обводя взглядом совет. — Так что приготовьтесь слушать. И лучше — молча. Потому что расскажет ее не бумага и не я.

Он делает короткую паузу. В эту паузу вмещается все — недоумение, напряжение, ожидание, тревога.

Потом Рогнар поворачивается к дверям.

— И расскажет ее та, кто пережила все это сама.

Совет тянулся с самого утра до позднего вечера, и к концу дня мне казалось, что этот зал успел прожить целую новую жизнь. Все сидели, едва успевая принимать правду, сыпавшуюся на нас одну за другой.

Элария вышла в середину зала и начала говорить о том, что для совета давно стало придворной сказкой, удобной тем, что все ее участники давно умерли и уже не могли спорить с летописцами. Она рассказывала о Дариане Эрдане как о человеке, сознательно построившем власть на лжи, убийстве и подмене. Рассказала об Адарисе, скрываемом от глаз двора. О том, как Дариан убил брата близнеца, превратив его смерть в основу новой легенды. В этом же рассказе она говорила и о лживой истории о слезе. О той самой сказке, которую потом повторяли из поколения в поколение.