Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 212 – Цитианка

Каин медленно переводит взгляд на Рогнара, потом снова на меня.

— Селина… — начинает он, но голос у него срывается. — Нет. Я не знал. Не это…

Я оборачиваюсь к Рогнару.

— Как она умерла? — спрашиваю я громко, перекрывая гул голосов советников. — Скажи, Рогнар. Как умерла моя мать?

Алхимик замирает с листом в руках и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто только сейчас понял, кто именно сидит перед ним. Сухие пальцы алхимика слегка дрожат, сминая край бумаги, а рот приоткрывается, но он не сразу находит слова.

— Она… погибла, не выдержав действия состава, — отвечает наконец. — После казни Каэля Эйвена я усилил воздействие, рассчитывая вызвать предельный отклик. Ее тело уже было слишком истощено. Поток пошел резко, и она не выдержала.

Рогнар запускает руку в тонкий потемневший конверт, лежащий между листами, и достает оттуда маленький предмет, потом молча кивает одному из младших помощников совета, худому юноше в темном камзоле, стоящему у стены с подносом для бумаг. Тот заметно побледнев, сразу подходит ближе, принимая предмет с раскрытой ладонью и идет ко мне через весь зал слишком медленно, так медленно, что каждый его шаг вбивается мне под ребра. Я уже знаю, что увижу, еще до того, как он останавливается рядом и молча протягивает руку.

Наперсток-кольцо.

Светлое с мелкими углублениями по верху, а по бокам серебро обвивают рельефные розы и тонкие вьющиеся стебли, переплетаясь в изящный узор.

Мамино.

Оно ложится мне на ладонь слишком легко, почти невесомо. Все, что осталось от нее, теперь помещается в моей руке. Я смотрю на него и больше не вижу ни Рогнара, ни советников, ни свечей. Перед глазами только мамины тонкие пальцы, надевающие его перед работой. Она сидящая у окна в нашем доме, склонившаяся над светлой тканью, и игла мелькающая между ее пальцами. Я помню, как этот наперсток мягко поблескивал на ее руке, когда она поправляла край кожаной жилетки, как иногда, задумавшись, касалась им губ, разглядывая стежок.

Еще бы год назад я не отреагировала бы на это так остро. Услышала бы, поняла, запомнила, может быть, даже возненавидела бы Рогнара умом, как ненавидят врага, которого нужно однажды убить, и на этом все. Тогда внутри у меня не было ничего, что могло бы по-настоящему заболеть. Мать и отец были для меня только именами, смутными тенями, которые когда-то существовали до меня и исчезли, не оставив ничего, кроме пробела в прошлом, к которому я давно привыкла.

Но сейчас мне хочется закричать. Хочется вскочить, смести этот стол, вцепиться в лицо Рогнара, вырвать из него каждую недосказанную деталь, за которой он прячет их смерть. Но я не двигаюсь. Только сижу, чувствуя, как кольцо матери режет мне ладонь, и думаю о том, что у меня от нее осталось только это. Маленький кусок металла. След от ее руки. И знание, что она умерла, истощенная, сломанная, но так и не давшая им того, ради чего они держали ее.

Они даже не пришли к тебе там, за Гранью, Селина.

Не искали. Не звали. Не пришли. Ты не была им нужна.

Я пытаюсь вытеснить боль этой мыслью, вдавить ее глубже, прижать, как прижимают ладонью кровоточащее место, надеясь, что так оно перестанет болеть.

И сквозь этот шум я вдруг слышу голос Каина.

— На сегодня достаточно, — произносит он, и голоса советников сразу начинают глохнуть один за другим. — Продолжим совет позже. Рогнар Мар покинет зал немедленно.