Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 189 – Цитианка

— Достаточно, чтобы увидеть, как рушится твоя уверенность, — отвечаю я твердо, приподнимая подбородок.

Он усмехается едва заметно, уголки губ приподнимаются, взгляд становится внимательнее.

— Я слышал, — задумчиво продолжает он, — что у вас есть старая история о голоде. Что сначала вы ощущаете его как холод. Ты уже чувствуешь это?

Холод уже давно живет под кожей, он медленно расползается по рукам, по плечам, стягивает грудь так, что вдох дается тяжелее, чем раньше, и пальцы дрожат сильнее, чем я готова признать, но я не позволю ему увидеть это, не позволю ему назвать вслух то, что и так ясно. Это зима. Просто зима. Снег падает с самого утра, стекло ледяное, в зале холодно, камень тянет тепло из ног. И Адарис погиб. Его больше нет. После этого любой станет холоднее. Любой будет дышать так, будто внутри пусто. Это не голод. Это утрата. Это обычный мороз, который пробирает до костей.

Я медленно расправляю плечи, хотя тело просит согнуться.

— Ты ждешь, когда я сама скажу, что эриды не могут существовать без людей. — отвечаю я насмешливо. — Хочешь, чтобы я признала это вслух, чтобы потом повторить всем, что мы зависимы от вас. Это то же самое, что оставить вас без дичи и рыбы, а потом смотреть, как вы заворачиваетесь от голода.

— Люди охотятся и выращивают пищу, — возражает он снисходительно. — Мы умеем добывать то, что нужно для жизни. Вы же берете то, что вам дают. В этом разница. Ты сравниваешь несравнимое.

— А ты знаешь, что делают звери, когда их лишают источника пищи? — задаю вопрос, чуть склоняя голову и не сводя с него глаз. — Когда их загоняют, перекрывают тропы, отбирают добычу и смотрят, как они слабеют. Они сначала рычат, — продолжаю я, и голос мой звучит почти ласково, будто я рассказываю сказку на ночь. — Потом начинают выть. А когда голод становится невыносимым, они перестают бояться. Перестают прятаться. Они выходят из леса и идут прямо на охотников. Потому что им уже нечего терять.

Я произношу это, закрывая глаза и сама с трудом представляю, что такое может произойти, слова вылетают легко, а внутри все сопротивляется — неужели я правда говорю о нас, о себе, о том, что мы можем стать такими же дикими, как звери в клетке, которые в конце концов перегрызут решетку и бросятся на тех, кто их запер. Представляю узкие улицы Веларрона, лица, которые когда-то смотрели на нас с доверием, детей в масках в день Серебряной тени, и не могу совместить это с тем, что мы будем подкрадываться к ним, как хищники. Не представляю, как можно выбирать человека, следить за ним, ждать удобный момент и забирать у него тепло не потому, что это часть службы, а потому что иначе умрешь сам. Если мы перейдем эту черту, если начнем охотиться, то кем станем? Теми, кем они нас уже считают. Почему-то именно сейчас всплывают мысли о Мареке. Я не могу представить, что подхожу к нему и думаю о нем как о пище. Даже если разум понимает, что без этого я не выживу, внутри все равно что-то упирается.

Я открываю глаза в тот момент, когда Дариан отступает от меня и медленно проходит к окну, становясь рядом, но уже не напротив. Он смотрит вниз, на площадь, где стража все еще собирает тела.

— Я всегда любил смотреть представления, — задумчиво произносит он, проводя пальцами по камню подоконника, будто это сцена, на которую он уже вышел. — Турниры, казни, присяги. Но самое интересное начинается не на помосте. Настоящее зрелище — это то, что происходит потом. Когда меняется порядок. Когда публика разошлась, когда актеры думают, что занавес опущен, а на самом деле только начинается главная часть. И то, что ждет нас впереди, будет куда интереснее сегодняшней казни. Что думаешь, мама? — он слегка поворачивает голову к Лиоре, но глаза его остаются холодными и внимательными.