Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 113 – Цитианка

— Наставница все это время стояла за моей спиной. Она дослушала до конца, вывела меня в центр и всыпала десять ударов ремнем прямо при всех. А ночью она пришла ко мне, принесла банку с мазью и молча намазала спину, — я улыбаюсь, смотрю в потолок.

Адарис чуть усмехается, и я даже слышу в этом смехе удивление.

— Рейлин? Та, что железная? Не верится.

— Верится, — шепчу я, улыбаясь шире. — А с Мареком… он был человеком, которого отец дал мне для «практики» — учиться гасить эмоции пока в школу не приняли. Марек… он никогда не злился, даже когда я путала ноты или скрипела смычком. А однажды я пришла к нему, у меня все вываливалось из рук, — говорю я, вспоминая ту комнату с деревянным полом. — Я пыталась поставить виель на подставку, уронила смычок, задела локтем табурет, а потом села и зацепила виель ногой, она покатилась по полу и чуть не врезалась в дверь. Я так испугалась, думала он разозлится…

Вижу в памяти, как Марек смотрит на меня поверх очков, но не со злостью, а с улыбкой — теплой и немного усталой.

— Он поднял виель, сел рядом и сказал: «Ты, Элария, как котенок с клубком — все путаешь, но мило».

Я опускаю голову, поправляю складку на одеяле, тихо улыбаюсь.

Адарис молчит, но я чувствую, как его ладонь осторожно ложится поверх моей руки. Мне хочется инстинктивно отодвинуться, спрятать руку под одеяло, но я вдруг замираю и позволяю себе немного остаться в этом касании. Тепло его руки тихо заполняет все внутри, будто это единственный правильный жест, который можно сейчас сделать.

— А Сарен, он… близок для тебя? — спрашивает он чуть тише, не отпуская моей руки. Его пальцы остаются на моей коже, будто он пытается понять, что я отвечу не только словами, но и тем, как я дышу в этот момент.

В груди становится тесно, потому что имя Сарена в этой комнате, в этой постели, рядом с Адарисом, звучит как предательство. Я смотрю на его руку, чувствую каждый его палец на своей коже, и не могу нормально вдохнуть. Сарен — это другая часть моей жизни, почти забытая, но когда Адарис спрашивает о нем, слова не складываются в привычную холодную фразу. Я вспоминаю, как Сарен вытягивал меня за рукав, когда я слишком задерживалась в зале после уроков, как однажды закрыл за мной дверь, чтобы никто не заметил, что я осталась в библиотеке дольше положенного, как он улыбался даже в тот день, зная, что его отправляют в опасное место.

— Он был рядом, когда мне это было нужно, — говорю я после паузы. — Не было никого, кто знал бы меня лучше в тот момент. Мы… дружили. Тайком, конечно — хладницам нельзя быть близко с усмирителями, но он находил способы. Приносил мне цветы из сада, рассказывал о мире за стенами, о море, которое видел часто в разъездах. Обещал, что однажды покажет мне его. Он добрый.

Рука Адариса на моей ладони сжимается чуть сильнее. Его имфирион вспыхивает жарче на миг, ревность прорывается, как искра, но он гасит ее быстро.

— Добрый, — повторяет он с горькой усмешкой в голосе. — Обещал море. А я могу дать только опасности, тревоги, вечные замки, прислугу и стражу за дверями. Звучит заманчиво, да?

Я тихо хмыкаю, не могу удержаться — эта его ревность, скрытая под самоиронией, такая очевидная, что хочется поддеть.

— Ой, ну перестань ныть, принц Тьмы, — шепчу я, толкая его локтем в бок. — Тьма… ну, в темноте хотя бы не видно, сколько у меня синяков. А море — это, конечно, романтично, но там же волны, соль в глаза, и рыбой везде пахнет. Твои стены хотя бы предсказуемые — знаю, где дверь, где окно, и никто не укусит за ногу, как краб.