Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 31 – Елена Валерьева

— Я хочу, чтобы ты подала на развод первой.

Я медленно повернулась обратно.

— Что?

— Не жди, пока он соберется. Не давай ему пространство для маневра. Подай сама. Чем раньше, тем лучше.

Я смотрела на нее и вдруг ясно поняла: это не совет. Это стратегия. И, возможно, единственная верная.

— Вы хотите, чтобы я помогла вашему сыну проще пережить последствия?

— Нет. Я хочу, чтобы ты защитила себя.

Мы сидели молча. Чай давно остыл. За окном моросил мелкий дождь. В голове медленно, очень медленно складывались детали. Развод, поданный мной, — это не просто бумага. Это выбор. Это точка, поставленная моей рукой. Не ждать, пока меня снова выберут или не выберут. Выбрать самой.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай быстро.

Она поднялась. Я тоже встала. У двери Галина Андреевна вдруг остановилась и повернулась ко мне.

— Он сейчас тебя ненавидит за то, что не может дотянуться.

Я замерла.

— Это должно меня испугать?

— Нет. Это должно отрезвить.

И вышла. А я осталась стоять у двери, чувствуя, как во мне окончательно, с тихим щелчком, умирает последняя иллюзия о великой любви Матвея. Любящий мужчина может быть слабым. Трусливым. Даже подлым. Но если в ту минуту, когда рушится его жизнь, он делает виноватой тебя — это уже не любовь. Это власть. И я, кажется, наконец увидела ее чистое лицо.

--

На развод я подала через три дня. Не потому что стала сильной. Не потому что перестала любить. Не потому что вдруг проснулась другой женщиной, у которой внутри все на месте и ни одной трещины. А потому что устала бояться момента, когда придется это сделать. Иногда решимость — это не высокий порыв. Это просто предел унижения.

Мы с Максом поехали в МФЦ утром. Он не навязывался, не спрашивал лишнего, только молча стоял рядом, пока я держала в руках папку с документами и чувствовала, как внутри мелко, почти незаметно, трясется что-то живое. Как перед операцией. Как перед прыжком. Как перед смертью чего-то очень большого.

— Ты можешь еще передумать, — сказал он тихо, когда мы стояли в очереди к окошку.

Я подняла на него глаза.

— Хочешь, чтобы я передумала?

Он выдержал мой взгляд.

— Хочу, чтобы это было твое решение, а не реакция на боль.

Я посмотрела вперед, на табло с цифрами.

— Боль — это тоже часть решения.

— Да.

— И нет, я не передумаю.

Он кивнул.

Когда женщина в окошке забрала у меня документы, пролистала их, попросила поставить подпись в трех местах и будничным голосом сказала: «Ожидайте уведомление», мне вдруг захотелось рассмеяться. Или закричать. Или лечь прямо на этот стерильный пол и больше не вставать. Потому что как так вообще? Два года и четыре месяца жизни — и вот они теперь лежат тонкой бумажной стопкой между скрепкой и штампом.

На улице я достала сигарету. Хотя не курила уже года три. Макс молча отобрал у меня пачку и выкинул в урну.

— Эй.

— Ты же даже не умеешь нормально затягиваться.

— Может, научусь.

— Не сегодня.

Я зло выдохнула.

— Ты все контролируешь.

— Нет. Просто не хочу, чтобы тебя еще и тошнило.

Справедливо. Опять.

— Можно я напьюсь? — спросила я.

— Можно.

— Серьезно?

— Да. Вечером. Дома. Под моим надзором. Как подросток после первого расставания.

Я фыркнула.

— Издеваешься.

— Немного.

И слава богу. Потому что если бы он сейчас начал смотреть на меня жалостливо, я бы, наверное, ударила.