Книга Из столицы в село: я (не) та, кто тебе нужен, страница 64 – Даша Сенклер

Я замерла в полумраке сеней, затаив дыхание. Сердце колотилось в самое горло.

— Надежда Михайловна, маменька, ну чего вы в самом деле?

Я стояла как громом пораженная. Какая, к чертям собачьим, «маменька»? У дедушки и бабушки было трое детей. Старший сын умер во младенчестве — его унесла какая-то лихорадка. Средняя дочь погибла в юном возрасте. По роковому стечению обстоятельств, она купалась в реке и ее ноги свела настолько сильная судорога, что она быстро пошла ко дну. Подружки, что купались вместе с ней, ничем не смогли ей помочь.

Оставалась последняя дочь — моя мама. Но и она не долго прожила. В двадцать два года она умерла при родах когда на свет появилась я. Больше у бабушки и дедушки никого не было. Только я.

Тут мое сердце кольнули воспоминания о том, как я бросила стариков и уехала за красивой жизнью. А ведь я была их единственной надеждой и отрадой. И сколько лет могла жить с ними и радовать их. А теперь это время потеряно…

Видимо бабушка ничего не ответила на заявление незнакомца и поэтому он продолжил свой монолог:

— Я же родственник, — вновь донеслось из кухни. — Других родных у меня на всём белом свете не осталось.

— Родственник? — Голос бабушки дрожал, но в нём слышалась несвойственная ей сталь. — Где же ты был двадцать пять лет, «родственник»? Где ты был, когда дочь моя в муках умирала? Когда внучка в школу пошла? Когда мы с дедом спины на огороде гнули, чтобы её на ноги поднять?

— Да я это… там-сям, туда-сюда… Жизнь меня знатно помотала…

— Эх, был бы жив Сергей Кузьмич, он бы тебя к дому на пушечный выстрел бы не подпустил.

— Так нету же его. Я сам слышал.

Повисла короткая, тяжёлая пауза. Послышался скрип старой табуретки.

— Михайловна, маменька, ну ты же добрая. — Продолжал увещевать «родственник». — Ты же не можешь на меня всю жизнь зло держать?

— А что, тебя добром привечать надо? Где ты все эти годы был, я тебя спрашиваю?

— Там, куда добрых людей не пускают, — глухо ответил мужчина. — Жизнь — штука сложная, Михайловна. Ошибся, споткнулся… Ну, не суди. Теперь вот вышел. Чист перед законом. Пусти пожить немного, я надолго не задержусь. Оклемаюсь только, осмотрюсь… Не на улице же мне подыхать?

Я не выдержала. Толкнула дверь и вошла в кухню.

Картина была гнетущей. Бабушка стояла у печи, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. А за столом, развалившись так, будто он здесь хозяин, сидел тот самый человек из внедорожника.

Вблизи он выглядел ещё страшнее. Глубокие морщины избороздили серое лицо, под глазами — тёмные мешки. Но больше всего в глаза бросались руки. Огромные, узловатые пальцы были покрыты синими, расплывшимися наколками. На фалангах виднелись какие-то цифры, а на тыльной стороне ладони — оскаленная пасть волка. От него пахло дешёвым табаком, застарелым потом и чем-то казённым, нежилым.

— Кто это, бабушка? — Спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза — мутные, выцветшие, но удивительно цепкие — впились в моё лицо. Он окинул меня взглядом с ног до головы, и мне захотелось немедленно вымыться.

— А вот и хозяйка, — ухмыльнулся он, обнажив желтоватые зубы. — Красавица. Вся в мать.

— Я спрашиваю, кто вы такой и что делаете в этом доме? — Я сделала шаг вперёд, загораживая собой бабушку. — И какие ещё «родственники»? У нас нет никакой родни, кроме тех, кто здесь, в селе.