Книга Измена. Уже не больно, страница 59 – Ксения Хиж

Он выгибает брови. На его лице ни один мускул не дрогнул, но я вижу — зацепило. Попало в цель. Змей! А мне больно. Невыносимо больно. И стыдно. Я только что призналась и ему, и себе, что на что-то как будто надеялась, что он мне нужен, по-настоящему нужен, что я поплыла, как последняя дура, поверившая в сказку. — Забудь, — говорю я тихо, и голос мой вдруг становится пустым и безжизненным. Вся ярость уходит, оставляя после себя ледяную пустоту. — Я увольняюсь. Пусть твоя бывшая тебе документы переделывает! Птьфу! — И все-таки ревнуешь! — смеется он, не веря в серьезность моих слов. Разворачиваюсь и выбегаю из кабинета, хлопнув дверью так, что стена чуть не треснула. Я не смотрю на Лиду. Я бегу по коридору, стараясь успеть добраться до туалета, чтобы никто не увидел, как предательские слезы наконец прорываются наружу. Он прав. Я ревную! Потому что таблетка от боли обернулась самым сильным ядом. А антидота к нему у меня нет.

Он прав. Я ревную! Эта мысль жжет изнутри, как раскаленный уголь. Ревную к его бывшей, к их общему прошлому, к тому, что у них есть связь, которую я не смогу разорвать. А еще у меня нет сил. Совсем. Кажется, если я сейчас же не уйду, я просто рухну здесь, на этом стуле, и расплачусь горькими, унизительными слезами. И эти дурацкие цветы, которые снова прислал Васька, будто насмехаясь, добивают меня окончательно. Желтые розы. «К дружбе в надежде на большее». Какая дружба после всего? — Снова поклонник? — раздается у меня за спиной холодный, ровный голос. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Кирилл Александрович стоит в дверях своего кабинета, наблюдая, как я сгребаю свои вещи в картонную коробку. Его лицо — маска невозмутимости, но в глазах я читаю какую-то сложную, непонятную мне борьбу. И что-то во мне обрывается. Злость, обида, боль — все вырывается наружу одним ядовитым залпом. — А думала, это ты! — бросаю, глядя ему прямо в глаза. Тишина в приемной становится гробовой. Лида замирает, ее уши, кажется, действительно превращаются в локаторы, улавливающие каждый звук нашего позора. Кирилл Александрович сглатывает. Громко. Нервно. Я вижу, как напрягаются мышцы его челюсти. — Уходишь? — его голос звучит приглушенно, словно ему не хватает воздуха. — Да, я же сказала, — пожимаю плечами, делая вид, что мне все равно. Но руки предательски дрожат. — Сложно мне стало вдруг. Дышать. — Обратный эффект? — он произносит это тихо, только для меня, и в этих словах — горькая ирония? — Наверное. — Отвечаю я так же тихо. Он молча смотрит на меня несколько секунд. Кажется, он хочет что-то сказать. Схватить меня за руку. Остановить. Но вместо этого он отступает на шаг, возвращаясь к своей роли директора. — Сказать, чтобы рассчитали? — в его голосе слышится слабая, почти угасшая надежда, что это все — просто плохая шутка. Но это не шутка. Это конец. Конец моим иллюзиям. Мне надо жить дальше, разводится, строить новую себе судьбу, а не загонять себя в еще большие нервы. Он мой нерв — очередной. Теперь осознаю это точно. И да, да! Сама виновата! — Пусть рассчитают, — выговариваю я, уже не глядя на него, снова начиная кидать вещи в коробку. Каждый предмет — как часть отрезанной жизни. Я чувствую его взгляд на себе, тяжелый и пронзительный. Но я не поднимаю глаз. Не могу. Потому что, если я сейчас увижу в них что-то кроме холодности, я могу сломаться. Собрав всю волю в кулак, я закидываю на плечо сумку, беру коробку и иду к лифту. Спиной чувствую, как он стоит в дверях и смотрит мне вслед. Лида не решается даже попрощаться. Двери лифта закрываются, отрезая меня от этого мира. От него. И только тогда по моему лицу ручьем текут слезы. Тихие, горькие, безнадежные. *** Эта гостиница, куда я переехала после развода, была не роскошной, но приличной. Временное пристанище, пока я ищу новую квартиру. Временное, которое затянулось на недели, став символом моей затянувшейся жизни в подвешенном состоянии. Эти стены видели мои слезы после расставания с Васей, мои попытки собрать себя по кусочкам, а теперь им предстояло стать свидетелями моего полного фиаско.