Книга Нехитрая игра порока, страница 108 – Марина Болдова

— Наверное. Рания – его мама, я когда-то просила рассказать о ней. Вы видели портрет? – осторожно спросила я, внимательно глядя на Таранову.

— Тот, что в спальне? Один раз, давно уже.

— Карим говорил, сказка эта с печальным концом. Да?

— Что же веселого – умереть в молодости. Прочтешь сама. Мне-то дочитывать на кой? Ваша история, да и глаза уж не те… Я вот чем озаботилась: откуда эта тетрадь взялась в нашем доме? Карим Виталию отдал? Зачем бы ему? Вот в чем загадка, – быстрый взгляд, которым наградила меня Нина Андреевна, насторожил – мне показалось, ответ на эти вопросы у нее есть, она просто проверяет мою реакцию на сказанное.

«Никакой загадки тут нет. Ваш сын – убийца и вор, вот и вся правда. И тетрадочку попросту спер из квартиры Карима. После того как перерезал ему горло! Он сам или его подручный!» – подумала я со злостью.

— Незачем так переживать, Нина Андреевна. Я уверена, Виталий Алексеевич вернется и все объяснит, – как можно спокойнее произнесла я. И, начисто забыв, о чем мы договаривались с Фирсовым, поторопилась к выходу.

Я поднялась в квартиру Карима, где меня уже ждал Иван. Пока я общалась с матерью Таранова, он незамеченным вошел в подъезд, открыв дверь магнитным ключом со связки Карима, которую полиция изъяла при первом осмотре квартиры.

Подкатывал уже ставший привычным в последние дни приступ, шла я по лестнице, почти теряя силы, а в квартиру и вовсе ввалилась полутрупом: ноги дрожали, обзор закрывала мутная пелена, но сумку, полушубок и тетрадку я держала, крепко прижимая к груди.

— Мать моя, Ася, да ты вся зеленая! – Фирсов не дал мне упасть, подхватывая на руки. – Да брось ты все, потом подниму! Вцепилась в свою драгоценную шубейку…

— Там тетрадка…

— Да хоть сам Коран! – Он осторожно опустил меня на кровать. – Сейчас воды принесу!

Он выбежал из спальни, я же попыталась растереть виски ладонями – иногда помогало.

— Таблетки твои где, в сумке? Ага, нашел… на, запей! – Он сунул чашку мне в одну руку, выдавив капсулу из блистера в протянутую ладонь.

Я уже полулежала на подушках в кровати, расслабившись и несмело улыбаясь. Понимая, что сомнительный комплимент о цвете лица вылетел из Фирсова искренне, попыталась повернуть голову, чтобы посмотреться в зеркало гардероба.

— Тьфу, какая гадость! – вскрикнула я, не поняв сама, к чему относится определение – к раскушенной нечаянно капсуле или к моему отражению.

— Мне очень нравится в женщинах самокритичность, – прозвучало над головой, и тут же рука Фирсова заботливо поправила подушку под моей спиной. – Так удобно? Или примешь строго горизонтальное положение?

— Фирсов, какой же ты хам, – констатировала я, глядя ему в глаза: управившись с подушкой, он присел на край кровати и сейчас тихонько перебирал мои пальцы. Волшебным образом быстро прояснилось в голове, исчезла муть перед взором, молоточки в висках стучали настойчиво и ритмично, но не так громко.

— Не спорю. Но есть у меня и положительное качество. Я однолюб. А если ты родишь парочку Фирсовых, буду стараться сдерживать свои порывы. Все-таки дети должны будут видеть во мне пример для подражания… – Он о чем-то задумался. – А кстати, я консультировался – все твои приступы сразу пройдут, как только…

— Фирсов, я не хочу детей! – с угрозой произнесла я. И вдруг испугалась.