Книга Хорошо забытое старое, страница 74 – Евгения Черепанова

— Я – Ковалёва, – ответила она, смотря испуганно, с недоумением. – А вам кого? Дом не продаётся – и не уговаривайте! Ваши уже приезжали.

— Да мы не из-за дома, – сказала я, выходя из машины, – мы просто поговорить.

— О чём? – насторожилась она. – Витька что-то разбил, да? – ужас в глазах нарастал с геометрической прогрессией.

— Нет-нет, – с Витькой всё в порядке, – поспешила успокоить я, – наверное. Если честно, я с ним вообще не знакома. Витька – это кто?

— Шалопай местный! Его все знают, – рассмеялась женщина.

— И по совместительству ваш сын? – уточнил Лёнька.

— Сын. Точно. Горе, а не ребёнок. То окошко в богатом доме разобьёт, то куст какого-то китайского чертополоха сломает. И нет бы, нашу российскую яблоньку повредить – она дешевле. Тянет его на чужой чертополох, он, говорит, для удочки – самое то! И так уже всем должны. А этот бес, ещё больше от него страдаем!

— Не волнуйтесь, активность ребенка свидетельствует о нормальном развитии, – выдала я. – Значит, здоровый растёт!

— Здоровый!? – по-своему поняла женщина. – В чём только душа держится! На наших-то разносолах! Ой, что это я вас во дворе держу. Идёмте в дом, не на улице же разговаривать, – спохватилась она, приглашая нас в избушку.

Лёнька заходил с опаской, как будто боялся, что под его весом домишко развалится; чтоб пролезть в дверной проём, ему пришлось согнуться чуть не в два раза, но ничего, дом выдержал, даже не заскрипел.

Избушка состояла из двух комнат, разделённых печкой. Одна выполняла роль кухни-гостиной-столовой, другая – спальни-детской, прихожей в помещении не было. Несмотря на кричащую со всех сторон бедность вокруг было удивительно чисто, как будто женщина в ожидании дорогих гостей полдня вылизывала все поверхности языком. Белёная известкой печка и потолок, обои – разные на разных стенах, домотканые половики, крахмальная скатёрка на круглом столе, занимающем большую часть комнаты. Вялые попытки украсить обстановку – букетик в вазе, вышивка в рамке, детская картинка на стене, самодельный абажур на лампе. И удивительная душевная теплота, домашность, сквозившая из всех щелей. Женщина мне сразу понравилась. Заметно было, что она много и трудно работала – как могла, чтоб прокормить себя и ребёнка. Интересно, есть ли муж? Смутив её, я об этом спросила.

— Есть. Он хороший, не пьёт. На работе сейчас. Вы к нему, да?

— К вам. Разговор будет длинный. Чайком не напоите? Вы же Валентина Степановна Ковалёва, всё правильно?

— Я. Только чай… – она кинулась заглядывать в шкафчик и, достав оттуда пустую жестяную банку, окончательно смутилась, – чая нет. Закончился, а муж только в пятницу зарплату получит… Вы не думайте, мы не бедствуем. Но вот… кредит…

— Что вы, что вы, это никакая не проблема, – принялась успокаивать я. – Мой супруг, – я выразительно посмотрела на Лёньку, – как раз в магазин собирался.

— Да, – на лету схватил он, – и к чаю заодно что-нибудь прихвачу.

Он снова сложился в три погибели и покинул помещение. Валентина Степановна вдруг встрепенулась:

— А вы мяту любите? У меня на огороде полно мяты – разрослась как сорняк! До сих пор не помёрзла. Мужики не пьют её совсем, а себе одной заварить я ленюсь.

— Люблю, – улыбнулась я, – особенно если со смородиновым листом.

— Я сейчас! – обрадовалась она – и через несколько минут комнату уже наполнял замечательный аромат свежезаваренной мяты.