Книга Личный паноптикум, страница 55 – Евгения Якушина

— Это дело расползается, как квашня у нерадивой хозяйки, – мрачно проворчал Терентьев. – И чем дальше, тем хуже.

Савушкин с мнением начальства был категорически не согласен. На его взгляд, дело как раз приобретало все большую ясность и определенность, и от этого просветления, а пуще – от того, что посетило оно лишь его, Савелию Галактионовичу делалось волнительно и радостно. Он, конечно, понимал, что этой версии пока что не хватает доказательной базы, и поэтому распространяться о ней преждевременно, но был уверен, что и за доказательствами дело не станет.

Опасаясь, что ликование его будет очевидно спутникам, младший делопроизводитель уткнулся в свои записи и принялся составлять порученный ему список ледников.

Александровский Летний театр располагался в глубине Нескучного сада, немного в стороне от основных аллей, дабы ничто не отвлекало зрителей от происходившего на сцене действа, будь то комедия или трагедия.

То, что творилось в театре в тот момент, когда туда прибыл чиновник особых поручений московского сыска со своими спутниками, до трагедии не дотягивало, но уж точно представляло собой драму, главными действующими лицами которой был импресарио благотворительного театра Сергей Александрович Толбухин и режиссер Альберт Романович Версальский. На вторых ролях были костюмер и осветитель, а в качестве статистов выступали мастеровые, устанавливающие декорации.

Импресарио, обрюзгший крупный мужчина, в ярко-лиловом пиджаке, узких полосатых брюках и при галстуке канареечного цвета, величественно восседал на ящике с реквизитом и лениво обмахивался широкополой соломенной шляпой. Над ним стоял режиссер, высокий, долговязый, с тусклым кислым лицом, одетый в чрезвычайно строгий черный костюм, делавший его похожим более на гробовщика, чем на руководителя театра.

— Сергей Александрович, это недопустимо! Это преступно! Вы слышите меня?.. Я говорю, что ваша безалаберность преступна! – возмущенно шипел Альберт Романович. – До спектакля меньше двенадцати часов, а у вас тут конь не валялся.

— Ох, Алберт! Альберт! Теперь вам, старина, еще и коня подавай! – с вальяжной улыбкой отвечал Толбухин. – Мало вам того, что третьего дня мне пришлось перевернуть всю Первопрестольную в поисках говорящего зеленого попугая. Ну вот скажите мне, маэстро, где у Пушкина про попугая сказано, а?

Сергей Александрович говорил с каким-то нарочитым гнусавым акцентом, про который время от времени забывал, переходя на чистую русскую речь с окающим рязанским выговором.

— Не уходите от темы! – потребовал Версальский. – Тем более, что я не обязан объяснять вам свой режиссерский замысел! А вот от вас, любезнейший, я требую отчета, почему костюмы перевозились не в сундуках? Вы только посмотрите, в каком они виде! Désastre! (фр. Катастрофа!) Их же от пыли не отчистить!

— Да полно тебе, друг мой Альберт! – отмахнулся импресарио. – Этого не будет видно в свете ламп!

— Конечно, не будет! – язвительно поддержал режиссер. – Потому что лампы не станут гореть без масла, о котором вы тоже не позаботились!

— Ну что вы опять начинаете! – поморщился Толбухин. – Мы это уже обсуждали, и вы согласились, что со свечами будет гораздо атмосфернее. А свечей у нас в избытке.

— Ясное дело, я согласился! – Альберт Романович сделал вялое движение руками, очевидно, означавшее, что он ими всплеснул. – Что мне еще оставалось делать?!