Книга Пантеон оборотней, страница 268 – Евгения Якушина

Барон в голос расхохотался. Ютенштайн сделал негодующий жест в адрес Птолемея Вольфовича.

— Ведите себя пристойно, господин барон! – презрительно обронил он. – Потребность в молитве нужно уважать! – и уже обращаясь к Рудневу, милостиво дозволил: – Продолжайте, Дмитрий Николаевич, не стесняйтесь!

Все эти несколько секунд, покуда аптекарь говорил, Руднев не сводил с заговорщика взгляд, смотря через полусомкнутые веки, изо всех сил заставляя себя не обращать внимания на бесцветный голос Ютенштайна, а сосредоточиться лишь на почти забытых словах молитвы к небесному покровителю отца. Это сосредоточение на святом слове помогло! Неуловимый лик дрогнул. На короткое мгновенье сидящий перед Дмитрием Николаевичем человек обрёл свой истинный облик, тот самый, который Руднев и ожидал увидеть.

— Добрый вечер, господин профессор, – произнёс Дмитрий Николаевич. – Признаюсь, я удивлён нашей встрече, ведь мне недавно сообщили, что вы будто бы скончались.

Вновь утративший чёткость черт глава Капитула удивлённо приподнял брови.

— Вы, Дмитрий Николаевич, первый из непосвящённых, кто догадался, – всё так же неспешно произнёс он.

— Я, по крайней мере, второй, – возразил Руднев. – Первым был надворный советник Фролов, которого вы сделали калекой, заставив выстрелить в самого себя, а перед тем – организовать ваш побег. На больничной койке он смог написать записку, где назвал вас «крещёным». Так уголовные называют того, кто поменялся личностью с другим заключённым. Вы, Курт Адлерович, говоря тюремным жаргоном, перекрестились в аптекаря Ютенштайна, но сделали это ещё до ареста, а уже в тюрьме ваши сообщники помогали вам поддерживать легенду, вплоть до подмены личных писем. Так?

— Так, – охотно подтвердил разоблачённый Вер-Вольф, черты которого теперь сделались чёткими, совпадающими с прошлогодней фотографией философского факультета – умное надменное лицо с высоким благородным лбом и холодным пристальным взглядом.

— Вы поменялись местами накануне ареста, – высказал предположение Руднев. – Потом в газетах появился его портрет, подписанный вашим именем. Портрета же мнимого Ютенштайна, как, впрочем, и этих господ, – Дмитрий Николаевич кивнул на молчаливых сподвижников Вер-Вольфа, – в прессе не напечатали… Это вы, господин барон, устроили всю эту газетную чехарду?

Фон Клебек отвесил Рудневу шутовской поклон.

— Масштабненько получилось, а, Руднев? – осклабился он.

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

— Так себе! По мне, пошловато… Но в этом и состоял замысел, не так ли?

— Вы правы, – согласился Вер-Вольф, взмахом руки останавливая барона, готового кинуться на защиту своего предприятия. – Как гова́ривают французы, и вторит им наш литературный колос: «Pire ca va, mieux ca est!»^[94] Организуй мы всё тоньше и с большим вкусом, история бы померкла на фоне фронтовых сводок.

— А вам было нужно, чтобы публикации заметили, – продолжил рассуждать Руднев. – Чтобы спецслужбы кинулись разоблачать мнимый заговор и остались бы в дураках, а настоящий заговор пребывал бы в тени.

— И это тоже, – кивнул профессор. – Но была и ещё одна цель. Мы проводили эксперимент. Опробовали технологию массового воздействия на сознание обывателей.

— И как? – поинтересовался Руднев.

Курт Адлерович поморщился и бросил на фон Клебека презрительный взгляд.