Книга Пантеон оборотней, страница 215 – Евгения Якушина

— И что же сделал фон Клебек, когда вы сунулись к нему в экипаж?

— О! Этот дерзкий преступник расхохотался, и заявил, что, если я хочу продолжать с ним беседу, то незачем на ходу перескакивать из экипажа в экипаж. Что он готов уделить мне пять минут завтра в клубе Разумовского, и даже назвал мне точное время встречи. А после снова прибавил: «Не забудьте, Остроградский! Меня зовут Вервольф!». Дальше он вытолкал меня и наорал на моего извозчика… Что было потом, Дмитрий Николаевич, думаю вы и сами догадываетесь. Я собрал «Серебряную рать», и по жребию мы выбрали ратоборца, которому предстояло совершить акт справедливого возмездия. Судьба указала на Алексея Жарковского. Фортуна сперва благоволила ему, помогая пробраться в клуб, но в последний миг, увы, отвернулась. Он так и не успел послужить России. Жаль, что этот смелый юноша умер слишком рано.

— А мне жаль, что вы, Остроградский, умрете слишком поздно, – не сдержался Дмитрий Николаевич. – У меня остался к вам последний вопрос. На том журфиксе, где умер князь Вяземский, вы явно выжидали момента, чтобы переговорить с Павлом Сергеевичем наедине. Что у вас за дело было до него?

Дипломат потупил глаза и залился краской, словно смущённая гимназистка.

— Это… Это… Я не могу вам сказать! Это очень личное! – запинаясь, пробормотал он, демонстрируя застенчивость, неожиданную для человека, только что признавшегося в организации тайного общества и в ответственности за убийства пятерых человек.

— Отвечайте! – жёстко приказал Руднев.

— Я хотел просить князя выступить посредником… Я имел неосторожность… Проявил интерес к даме… Замужней… А её муж… Он офицер… Из гвардии… Знакомый Павла Сергеевича… В общем, он узнал… И грозился вызвать меня на дуэль! А я не терплю крови!.. И стрелять не умею!..

Дмитрий Николаевич вскочил. Он долее не был способен находиться рядом с этим человеком, низость, трусость и подлость которого имели те масштабы, что вызывали в Рудневе физическое отвращение.

— Завтра же вы должны убраться из Москвы, – сухо напомнил он и покинул залу, на стенах которой в золочёных рамах шли в атаку и героически умирали мальчишки былых времён.

Белецкий в тот день тоже с самого утра отправился добывать сведения, однако ему предстояло посетить куда как более сомнительные места, нежели московское присутствие министерства иностранных дел или галерея фабриканта Мещерякова.

Расследование завело его на самую окраину Москвы в лихую и убогую Андроновку, населённую рабочей беднотой и преступным элементом всех видов и сортов. Бродяги, воры, налётчики, скупщики краденого, дезертиры, беглые каторжники и анархисты проживали по здешним притонам и полиции нимало не опасались, поскольку заходить в эти места, особливо ночью, служивые побаивались.

Облавы здесь случались редко, да и то больше для проформы, так как задержать кого-либо в Андроновских бараках или, того пуще, в лабиринте грязных кривых проулков не представлялось возможным. Стоило охранителям порядка приблизиться к Андроновке, известие о том распространялось по всему выселку со скорость пожара, и все, кому встреча с полицией была противопоказана, уходили, словно рыба сквозь дырявую сеть, и хоронились в илистой мгле жалких лачуг и зловонных задворок.

Если же день был выходным или праздничным, то блюстителям законности грозило ещё и столкновение с оголтелой пьяной толпой рабочего люда, в отношении полиции значительно менее осторожного и куда более злого. Вооружённые камнями, дрынами или просто пудовыми кулаками, упившиеся до потери разума пролетарии с бессмысленной звериной яростью кидались на полицейских и гнали их прочь или учиняли расправу.