Книга Пантеон оборотней, страница 163 – Евгения Якушина

Исповедовавший и соборовавший Дмитрия Николаевича протоиерей церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах отец Фёдор, чинный благообразный старец без малого семидесяти лет, осенил крестным знамением ставшего под благословение Белецкого, качнул седой головой и проникновенно пробасил:

— Уповай на Господа нашего Иисуса Христа, сын мой! На всё воля Божья!

В этих словах было столько мудрого смирения и столько светлой надежды, что выкованного из стали Белецкого надломило. Он заперся в своей комнате и дал волю слезам.

Господу всё-таки было угодно, чтобы Дмитрий Николаевич выжил. Что уж там ему больше помогло – елеосвящение с молитвами или проводимое врачом лечение – сказать сложно, но так или иначе на пятый день он вдруг пошёл на поправку, а ещё через несколько дней доктор рекомендовал ему короткие прогулки по саду. Благо дело, к этому моменту весна наконец бросила хандрить, заулыбалась солнышком и запенилась сиренью.

Почтенный эскулап сетовал на войну, не позволяющую ему отправить Дмитрия Николаевича для полного выздоровления в Бад-Эмс или Лезан^[62], и настойчиво рекомендовал своему пациенту провести пару месяцев в Ялте, где хоть и не попасть ни в один санаторий, поскольку все они приспособлены под госпиталя, всё-таки можно снять милую дачу и нанять хороших специалистов по лёгочным процедурам. Руднев куда-либо ехать отказывался, зато с небывалой для себя покорностью выполнял все предписания доктора. Врача такое ответственное поведение пациента всячески радовало, ибо он видел в нём позитивное стремление Дмитрия Николаевича к выздоровлению, а вот Белецкого смирение Руднева тревожило, поскольку он-то понимал, что эта покладистость не что иное, как проявление полного безразличия и апатии.

Был у Белецкого и ещё один повод для серьёзного беспокойства. С первого дня болезни Дмитрия Николаевича на его имя ежедневно приходили письма от мадам Атталь, и теперь на столе Белецкого лежала солидная стопка дорогих конвертов с эмблемой «Националя», подписанных изящным витиеватым почерком и слегка пахнущих лёгкими цветочными духами.

Что ему было делать с этими письмами, Белецкий решительно не знал. Слушая бормотание мечущегося в бреду друга, он смог-таки понять, что всё же стряслось тем злополучным днём, и теперь боялся, что источающие лавандовый аромат конверты таят в себя новую дозу яда, которая в прямом смысле этого слова способна убить и без того едва живого Дмитрия Николаевича. С другой стороны, он опасался, что, не получая ответа на свои письма, Шарлотта рано или поздно предпримет попытку связаться с Рудневым иным способом, которому он не факт, что сможет воспрепятствовать.

Взвесив все за и против, Белецкий, наконец, принял решение.

Сообщение о просьбе некоего господина Белецкого принять его стало для мадам Атталь неожиданностью, и, прежде чем выйти к посетителю, она несколько минут провела перед зеркалом. Француженка сменила бордового цвета платье стиля «неогрек» с рубиновым колье на строгую серую прямую юбку и белоснежную блузу с воротничком-стойкой, к которому приколола лаконичную брошь из бирюзы. Изысканную прическу, украшенную живой гвоздикой, мадам Атталь распустила и стянула свои пышные волосы в простой узел на затылке.

В таком чеховском образе француженка появилась перед Белецким и, указывая гостю на кресло, заговорила крайне любезным тоном.