Книга Пантеон оборотней, страница 133 – Евгения Якушина

— Ты говорил, что есть два объективных факта, – заметил Дмитрий Николаевич. – Первый мы обсудили. Второй какой?

Белецкий замялся, а потом заговорил, не глядя в лицо собеседника, тщательно подбирая слова и сбиваясь с русского на немецкий.

— Дмитрий Николаевич… Logischer Weise… (нем. По логике вещей) Мадам Атталь ein begründeter Verdächtiger (нем. самый очевидный подозреваемый) на роль убийцы Павла Сергеевича. Если доктор Петуш nie falsch (нем. не ошибается), и князя действительно убило Todesschuss Händedruck (нем. смертельное рукопожатие), кому как не ей было проще всего сделать это eine sichere (нем. наверняка). Остальным гостям Zufälligkeit (нем. случайность) могла помешать berühre ihn an der Hand (нем. коснуться его руки). А мадам Атталь была Intimität (нем. близка) с Павлом Сергеевичем и на приеме провела много времени in der direkt Nähe (нем. в непосредственной близости)… Kurz vorher der Tragödie… (нем. Незадолго до трагедии)

Высказав жестокое подозрение, Белецкий взглянул на Руднева, ожидая увидеть на лице друга негодование или горечь, но тот выглядел отстранённым и рассеянным, только туманные глаза Дмитрия Николаевича напряжённо высматривали что-то за гранью этого мира.

— Дмитрий Николаевич, – тихо окликнул Белецкий, выводя Руднева из глубокой задумчивости.

Тот вздрогнул и тряхнул головой.

— А?.. Что ты сказал?

— С какого места вы перестали меня слушать?

— Извини! Я всё слышал… Просто… Мне показалось, ты сказал что-то очень важное…

— Я говорил вам про мадам Атталь и Павла Сергеевича.

— Да-да!.. Конечно… Послушай, Белецкий, ты, бесспорно, прав насчёт того, что Шарлотта лучше других подходит на роль убийцы. Но согласись, если рассуждать исключительно логически, то и моя кандидатура ничуть не хуже. Однако меня ты в душегубы не записываешь, потому что судишь не только головой, но и сердцем. Так вот моё сердце твёрдо убеждено, что мадам Атталь не убийца. Авантюристка, да! Хитрый и циничный делец, да! Но не убийца!

— Ваше сердце, Дмитрий Николаевич, всегда было легкомысленным и ненадёжным советчиком, – проворчал Белецкий, но более спорить не стал.

Едва старинные часы в кабинете Руднева ознаменовали наступление десятого часа нового дня вступительными тактами Турецкого марша Моцарта, как у дверей Пречистенского особняка остановился вишнёвого цвета Руссо-Балт. Из него появился здоровенный угрюмый детина разбойничьего вида, одетый исключительно импозантно и держащий в руках дамский гобеленовый саквояж средних размеров. Склоняясь в глубоком почтительном поклоне, громила помог выйти своей госпоже, укутанной в голубовато-серебристый атлас и придерживающей тонкой изящной рукой в кружевной перчатке невообразимых размеров шляпу, утопающую в каскаде черных и белых перьев.

Слуга мадам Атталь протянул руку к звонку, но не успел ещё нажать, как дверь особняка распахнулась. На пороге стоял преисполненный достоинства Тимофей Кондратьевич в сверкающей золотым галуном и начищенными до блеска пуговицами ливрее. Начёсанные бакенбарды старика-дворецкого на правой щеке были слегка примяты, поскольку их обладатель уже с четверть часа украдкой припадал к оконцу входной двери в ожидании гостьи, о визите которой барин объявил ему ещё накануне вечером.

— Бивиню, мадам! Монсьюр вузэтум! (от фр. Bienvenue Madame! Monsieur vous attend! / Добро пожаловать, мадам! Барин вас ожидает!) – пафосно приветствовал гостью Тимофей Кондратьевич на странном наречии, которое он считал французским языком.