Книга Пантеон оборотней, страница 129 – Евгения Якушина

В практической плоскости план состоял в следующем: Граббе в полной секретности от всех самолично должен был изготовить альтернативную версию фрагмента того параграфа, что интересовал Уварова и второго неведомого шпиона, оставившего более длинную надпись на «Чаше Купидона». Фальшивый фрагмент требовалось подсунуть интенданту, зародив в нём подозрение, что первоначальный документ «липа». Сомнения в подлинности имеющихся у него бумаг должны были заставить Уварова потребовать объяснений от Мизинца, который в свою очередь тоже должен был забеспокоиться от этакой новости.

Далее план начинал опираться исключительно на гипотезы и допущения. Руднев предполагал, и его соратники согласились с ним, что вторым покупателем сведений была личность крайне серьёзная, не в пример вороватому полковнику. Вероятнее всего это был представитель разведки одного из вражеских государств. Шутить шутки с таким персонажем было бы крайне опасно, и Мизинец, имевший с ним дело, должен был это хорошо знать, а потому немедленно сообщить своему основному покупателю о произошедшем недоразумении. Оставалось только организовать за Миндинховым тотальную слежку, и проверить каждый его контакт, один из которых обязательно должен был вывести на шпиона.

Конечно, оставался вариант, что Мизинец либо слишком труслив, либо слишком глуп, либо слишком жаден и вследствие этого решит утаить от делового партнёра свою промашку, но в этом случае вражеский агент наверняка сам должен был держать его под бдительным присмотром и проявить себя, выйдя на связь с Мизинцем уже по собственной инициативе.

Граббе пообещал изготовить фальшивку к утру, если приступит к делу немедленно, и поспешил удалиться, предоставив остальным дорабатывать детали. Кошко также объявил, что должен идти, но позже желает выслушать от Терентьева все подробности.

Уже в дверях Аркадий Францевич остановился и, вполоборота глянув на своего помощника, сурово спросил:

— Вы когда извиняться собираетесь, Анатолий Витальевич?

— Это за что же? – набычился коллежский советник.

— За то, что посмели счесть меня продажной шкурой! – рявкнул начальник московского сыска.

— Я такого не говорил! – упрямо возразил Терентьев. – Я лишь просил вас дать объяснения тому факту, что записка с адресом и временем оказалась в интендантском портфеле.

— Посмели бы вы ещё такое сказать! – прошипел Кошко. – Да вам и говорить ничего не надо было, господин коллежский советник, у вас всё на лице было написано!

— Может, вы чего не так прочли, ваше высокородие! – огрызнулся Анатолий Витальевич.

Аркадий Францевич скрестил на груди руки и гневно уставился на помощника.

— Я жду ваших извинений, Терентьев!

Коллежский советник угрюмо смотрел на начальника исподлобья, а потом лицо его вдруг сделалось усталым и одновременно с тем просветлело.

— Не стану я извиняться, Аркадий Францевич, – мягко и миролюбиво сказал он. – Не за что мне. Сами бы вы, окажись в моей ситуации, неужто бы от сомнений удержались? Вы такой же старый легавый пёс, как и я, и в каждом шорохе вам тоже зверьё мерещится, особенно сейчас, когда из-за каждого угла волчьи глаза посверкивают. Будет вам обижаться! Кабы я и впрямь доверие к вам утратил, разве бы я сел к вам в авто и им бы позволил?

Терентьев кивнул в сторону друзей, которые тщательно делали вид, что не видят и не слышат происходящей стычки.