Книга Луна в тумане, страница 65 – Генри Лайон Олди

Все приняли мужественный вид, готовясь к рассказу.

— Господа, вы находитесь в канцелярии, — внушительным тоном напомнил секретарь Окада. — А здесь хозяин один, и это я. Так кто будет рассказывать?

Все понурились и закивали, соглашаясь: вы, Окада-сан, конечно же, вы! Жирная добыча в моем лице выскользнула из их сетей — и угодила прямиком в невод к секретарю.

— Хамада Оридзуки, — назвал Окада имя и фамилию. — Чиновник по делам религий. Вы были знакомы?

— Немного, — согласился я. — И что?

«А, тебя же тогда с нами не было! — всплыли в памяти слова Таро Кисиды, произнесенные им в распивочной и адресованные нашему общему приятелю-полицейскому. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошел…»

Таку Миура десять дней назад умер в храме Тысячерукой Каннон при странных обстоятельствах. Что же случилось с Хамадой Оридзаки? Мои сослуживцы говорили про скалу?!

— Он бросился со скалы, — уведомил меня секретарь. — Тело нашли на камнях, прибой не унес его в море. Позорная смерть, не правда ли? Такой способ самоубийства недостоин самурая.

— Лютня, — вмешался Широно. — Вы забыли про лютню!

— Ничего я не забыл, — осадил его Окада. — Я выдержал многозначительную паузу, и только. Да, на камнях рядом с телом обнаружилась лютня бива, разбитая вдребезги. Вероятно, господин Оридзаки играл на ней перед тем, как прыгнуть вниз.

— На биве, — возразил я, — аккомпанируют себе слепые сказители. Не могу даже представить, чтобы на ней вздумал играть молодой и зрячий самурай из городской управы. Да и то, сказители уже давно перешли на сямисэны. Кто сейчас играет на биве?

— Очень старая бива, — уточнил Окада. — Четыре струны, пять ладов, и лады довольно низкие.

— Первый лад подвижный, — влез архивариус Фудо. — Я точно знаю. Мне сообщил знакомый из полицейского участка, у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше.

— Подви-и-ижный! — передразнил его Окада. — Какое это имеет значение? Да хоть из чистого золота! Мы говорим о самурае, кинувшемся со скалы наипозорнейшим образом, а не о чьей-то жене, играющей по вечерам для подруг или гостей мужа.

Я покраснел. Говоря о слепых сказителях, я совсем упустил из виду, что биву перехватили женщины, у которых эта лютня быстро вошла в моду. Даже ноты стали записывать на полях текста песни или речитатива.

Играют женщины. Самоубийца — мужчина. Лютню нашли рядом. Картина не складывалась, а для меня такие ситуации — словно зудит, а не почешешься!

— Никогда так не делайте, Рэйден-сан, — напомнил о себе дознаватель Курода. — Честь — единственное, что у нас есть.

— Не играть на биве? — съязвил я.

— И это тоже, — Курода был серьезен. — Занятия, несвойственные самураям, до добра не доводят.

Впрочем, он всегда серьезен. Дотошный в дознаниях, в жизни Курода был невыносимым занудой.

— Где Хамада покончил с собой? — спросил я. — Над морем много скал.

Широно подошел ближе:

— Скала Дай-Доро, на запад от гавани Эносима. Знаете, где это?

Я кивнул.

Дай-Доро, подумал я. «Башня Света». Такие светильники из камня или бронзы обычно устанавливали на подходах к храмам и святилищам.

— Отличное название для инструмента, — сказал я, улыбаясь, — с помощью которого ты решил наложить на себя руки!

Шутка, как и все мои шутки, вышла неудачной.