Книга Луна в тумане, страница 53 – Генри Лайон Олди

Вот теперь коридор, да.

— Назад! — гаркнул Хизэши, видя, что все окрестные жильцы, вытянув шеи, потянулись за нами. — Никому не входить!

Кажется, он хотел выгнать на двор и Таро. Но, понимая, что упрямец может и не подчиниться, да еще в присутствии посторонних, не захотел позориться. Все, что сделал бравый ёрики, так это зашел первым, проследил, чтобы я был вторым, а судебному секретарю предоставил роль замыкающего.

Решетчатая перегородка, служившая дверью и отделявшая спальню от коридора, была сломана. Да что там, она просто была снесена могучим ударом! — и не одним, словно в хрупкую стену билось чье-то обезумевшее тело. Туго натянутая бумага порвалась, клочья трепетали от сквозняка, как если бы десяток высунутых языков дразнил незваных гостей. Из опорных столбов торчали обломки реек. Их концы топорщились острой щепой: тронь — поранишься.

Стойка для плетей валялась на полу. Думаю, по ней хорошенько потоптались, а может, еще и покатались для уверенности. Ничем другим повреждения стойки нельзя было объяснить. Плети откатились в угол. Кто бы тут ни сражался, он и не подумал развернуть плетеные хвосты для боя.

Ну да, слишком тесно.

Когда я вошел в спальню, то увидел и деревянный меч, такой же, какой носил Широно, мой помощник. Должно быть, хозяин жилища неплохо владел оружием, если позволял себе носить меч, способный при неосторожном ударе лишить противника жизни. К буковому клинку прилип клочок бумаги. Хизэши оторвал этот клочок, внимательно рассмотрел и передал мне. Я тоже пригляделся: нет, это не от разрушенной перегородки. Плотная рисовая бумага, белая с фрагментом рисунка, сделанного красной краской; пропитка от случайного возгорания.

Для перегородки — слишком дорого. А для фонаря — в самый раз.

Так, вот и фонарь. Вернее, его жалкие останки. Груда хлама, утратившего первоначальный облик, валялась в складках безнадежно испорченного футона. Плетеный чехол футона порвался во многих местах, наружу лезли хлопок и шерсть, служившие набивкой. Ценная вещь, отметил я, немногим по карману. Фонарь тоже был не из дешевых, и его также постигла судьба вряд ли лучшая, нежели судьба тюфяка. Сами посудите, бамбуковый корпус разбит в щепки, бумага — белая с красным рисунком — бесполезные лохмотья, а свеча и вовсе исчезла из гнезда.

По фонарю усердно били мечом.

Чем-то еще? Ага, вижу, — жаровней. Мечом тут было не размахнуться, как следует, вот и схватили увесистую жаровню из черного металла. Хорошо еще, на дворе лето, в жаровне не было углей. Сгорел бы и дом, и улица, а то и целый квартал, если бы не повезло!

Стыдно признаться, но хозяин дома, помянутый выше Таку Миура, был последним, на что мы обратили внимание. Словно крыса, застигнутая врасплох, он забился в угол, сжался в комок, подобрав ноги под себя, — и сидел так незаметно, так беззвучно, что взгляд скользил мимо, отмечая разрушения и не придавая значения их главному виновнику.

— Таку! — воскликнул Таро. — Что с тобой?

Бедняга не ответил. Думаю, даже не услышал.

Все, особенно женщины, отмечали: господин Миура исключительно хорош собой. Тонкие черты лица, гордая осанка, вольный разворот плеч. Сейчас от былой красоты не осталось и следа. Несчастный оплыл, словно воск под воздействием жара: и лицо, и тело. Нас он не замечал; он, кажется, вообще ничего не замечал вокруг, как монах, ушедший в глубокую медитацию.