Книга Луна в тумане, страница 126 – Генри Лайон Олди

— Ваш начальник, святой Кэнсё, избрал бегство, не видя в этом бесчестия. Почему бы вам не последовать его примеру?

— При всем уважении, святой Кэнсё — монах. Для монаха нет бесчестия в избранном пути, даже вопреки желаниям сёгуна. Я же, недостойный…

Сэки Осаму умолк, не закончив фразы.

— Вы хорошо подумали о последствиях? — лицо первого министра выражало плохо скрываемое неудовольствие. — Сёгун весьма раздражен вашим поведением. Вряд ли к завтрашнему утру его настроение улучшится. Скорее наоборот.

— Я останусь здесь. И приму любые последствия.

— Что ж, удачи вам.

В голосе Танидзаки звучало разочарование.

Вот же, подумал я, когда мы остались одни. Сегодня мы ухитрились вызвать гнев сёгуна, а следом — первого министра. Осталось только вызвать гнев божественного императора. Хорошо, что будда Амида не подвержен низменным страстям. А то, небось, тоже разгневался бы на нас.

Нашел бы, за что.

…был уверен, что не смогу заснуть.

И вот, пожалуйста: вскинулся на футоне под звон храмовых колоколов, отчаянно моргая. Перед глазами все еще сверкали мечи и горело небо. В лицо брызгала горячая кровь, хрипели умирающие и молчали мертвецы. Во сне я снова был в Фукугахаме. Только Фукугахамой на этот раз стала вся Чистая Земля: сбылась мечта сёгуна.

Кошмар ожил.

Едва мы с господином Сэки успели привести себя в порядок, как со стороны ворот до наших ушей долетел стук копыт. Он быстро приближался, сопровождаемый топотом человеческих ног. Я вспомнил, что на храмовую территорию не въезжают верхом — и сделал кое-какие выводы о том, кто приближается и в каком настроении.

Переглянувшись, мы поспешили убраться в главной комнате — вряд ли гости решат посетить спальни! — и заняли позиции напротив входа, готовые пасть ниц.

— Великий господин!

— Поднимитесь. У меня есть кому бить поклоны.

В голосе сёгуна звучало раздражение. Еще не гнев, но было ясно, что и гнев не заставит себя долго ждать.

Сегодня Кацунага был одет во все черное: два кимоно, верхнее и нижнее, накидка с плечами-крыльями — и даже шляпа с петельной завязкой, плотно охватывающей узкий подбородок. Что бы это значило?

Вряд ли намерение дать нам годовое жалование в десять тысяч^[31] коку риса.

— Я дал вам время пораскинуть мозгами. Надеюсь, вы нашли решение, как соблюсти закон и при этом оформить необходимые грамоты? Напоминаю, там должно быть указано, что перерожденные монахи — по-прежнему монахи. Вы готовы это сделать?

— Умоляю простить скудоумных, великий господин! — старший дознаватель принял удар на себя. — Мы не нашли такого решения. Боюсь, что его вообще не существует.

На самом деле решение, конечно же, существовало. Оно было настолько простым и очевидным, что я искренне дивился, почему сам сёгун до него не додумался. Впрочем, не зря говорят: хочешь что-то надежно спрятать — положи на самом видном месте.

Все по закону?

Отлично!

Дознаватель службы Карпа-и-Дракона — господин Сэки, я или любой другой — честно проводит дознание и выписывает грамоту, что монах Ёсай в результате фуккацу занял тело своего убийцы, самурая Маэда Хиромото. Теперь он Маэда Хиромото-второй со всеми его правами и обязанностями.

Подпись, печать, дело сделано.

После чего сёгун приказывает Хиромото, как своему вассалу, немедля принять постриг и взять монашеское имя Ёсай. Новоиспеченный самурай исполняет приказание и снова становится монахом Ёсаем, которому сёгун приказывает продолжить моление, прерванное перерождением. Деваться монаху некуда — если он подчинился в первый раз, подчинится и во второй, и в третий, возникни в том нужда…