Книга Янтарь и Лазурит, страница 204 – Чайный Лис

Кохаку, сбросив неудобную обувь и ступая босыми ногами, поднялась на склон, где часто лежала в детстве, и свесила ноги; отсюда открывался прекрасный вид на море. Сбоку на якоре стояли корабли: один – гигантский, из Сонгусыля, и второй – маленький, принадлежавший монахам. Некоторое время она так и сидела, покачивая ногами, затем откинулась назад и улеглась на сухую, холодную землю, положила под голову руки. Здесь давно не росла трава.

Из-под ткани порванного и испачканного темно-синего халата, подаренного монахами, она достала два фурина и поднесла к лицу, вертя перед собой и внимательно рассматривая. Небо украшали нежные розовые разводы – скоро придет рассвет.

Один из колокольчиков был выплавлен из металла в форме лисьей головы и хвоста, к нему крепился лист с неаккуратно нарисованными лисой и драконом, чьи носы почти соприкасались. Кохаку и Рури. Она перевела взгляд на второй: на помятом листе, привязанном красной веревочкой к разбитому стеклянному фурину, были нарисованы черная и белая лиса с гохэем. Мамору и верховная лиса? Ею необязательно была Кохаку, возможно, кто-то из его прошлого, кого она даже не встречала. Желтый листик гинкго почти стерся, и Кохаку вздохнула с сожалением: эти деревья больше не росли на Тигусе. Ни они, ни какие-либо другие. Оставалось только надеяться, что корни не прогорели целиком и еще могли вновь вырваться из покрытой пеплом земли.

Краем уха Кохаку услышала чьи-то шаги, но не обернулась, только положила руку с колокольчиками себе на грудь, и вскоре над ней нависла голова Мамору. Она села и посмотрела на него – бледного и уставшего, он опустился неподалеку и взглянул на воду.

— В очаге вновь загорелось пламя.

Мурашки прошли по спине Кохаку. На миг в ней родился огонек надежды, заставивший вздрогнуть и взглянуть на Мамору. Неужели… она жива? Но следующие его слова потушили ту искру, как ливень гасил даже самое сильное пламя:

— Янтарный.

Это могло означать лишь одно: Тигуса приняла ее в качестве верховной лисы, поэтому огонь зажегся вновь.

— Можешь выкинуть фурин, если не нравится. Один был от меня.

Он кивнул в сторону ее руки, прижимая черные уши к голове, в то время как хвосты его безжизненно лежали на земле, словно придавленные.

И без его слов Кохаку догадалась о происхождении фурина, но слушаться не собиралась. Она оставит их себе.

Кохаку демонстративно подняла руку перед лицом и потрясла ими, звон от колокольчиков наполнил округу нежной мелодией. Первые лучи солнца попали на треснувший стеклянный фурин и бликами осветили голову черного лиса.

— Как только мы поможем отстроить Тигусу, я уеду со своими воинами обратно в Сонгусыль.

Кохаку вспомнила, что верховная лиса запретила ему возвращаться. Должно быть, именно поэтому в Цзяожи он просил разрешения. Прикусив губу, она внимательно посмотрела на Мамору, стараясь прочитать его эмоции. Все двадцать лет она тосковала по дому и родным, а он прожил вдали от Тигусы целых три века, и теперь оба они ступили на покрытые пеплом поля.

Солнце, еще не успевшее подняться, скрылось за тучами, подул холодный ветер, и Кохаку поежилась. Она сжала колокольчики, села поудобнее и внимательно посмотрела в лицо человека, которого все двадцать лет жизни в Сонгусыле знала как генерала Ю Сынвона.