Книга Между любовью и ненавистью, страница 185 – Шейн Роуз

— Это больница Харди, верно? – Теперь я был готов пустить в ход свою фамилию.

— Эм, да. – Она пожала плечами, словно эта фамилия не имела никакого веса.

А она имела.

— Меня зовут Доминик Харди. Так что передайте своему руководству мои указания, и пусть их исполнят без промедления. Или руководство вашего руководства, то есть я, начнет увольнять людей. – Она замерла с открытым ртом. Пауза затянулась, и тогда я резко бросил: – Сейчас же! – Медсестра быстро вышла из палаты.

— Господи, Доминик, я не смогу с тобой жить, – прошептала она. Я обернулся и скользнул взором по ее красивым рыжим локонам и россыпи веснушек на лице, на котором не было ни следа косметики.

— Почему? Ты уже живешь со мной.

— Да, но я… – она указала на себя, – я просто обуза.

— Обуза? – Я покачал головой. – Боже, Клара, я везу тебя домой. А потом ты скажешь, кто из нас обуза.

Она только теребила пальцы, не решаясь ответить.

Перед тем как покинуть автомобиль, я взял ее за руку.

— Если тебе что-то не понравится, просто скажи мне, ладно?

Она подозрительно сощурилась, глядя на меня:

— Ладно?

Я воздержался от объяснений.

Скоро она все поймет.

Я ПРЕДПОЛОЖИЛА, что Доминик обустроил дом на время из-за моей болезни, но в этом не было особого смысла. Я ведь не изменилась, просто здоровье немного подвело.

Мне подобрали новые лекарства, мы планировали строже следить за состоянием, и процесс восстановления должен был идти своим чередом. Так я, во всяком случае, надеялась.

Последние месяцы я шла вперед, опираясь на надежду, и не собиралась прекращать свой путь. Порой надежда рождается с восходом солнца или на закате. Порой – в завершенных делах или в тех, что ждут своего часа. Порой когда, выжимая из себя все до капли, ты понимаешь, что сил еще хватает. А бывает, надежда живет в ком-то другом.

В нем. В Доминике Харди.

Он открыл для меня дверь. Внутри царил полумрак, лишь мерцали свечи, а пол был усыпан золотыми лепестками настолько плотным ковром, что белоснежное покрытие полностью скрылось из вида.

— Доминик? – Я замерла на пороге.

— Это один из тех немногих цветов, что радовали меня до встречи с тобой. Пройди по ним, хорошо?

Я вошла в гостиную и увидела, что стена, прежде украшенная парой снимков, теперь буквально утопала в фотографиях. Множество, множество снимков в рамках, на которых были запечатлены мы в пекарне, в клубе, везде.

— Зачем?

— А почему бы и нет? Это для девушки, которая развешивает фотографии всех, но вечно забывает о себе. Я подумал, ей пора обзавестись стеной, где будет изображена она.

— Откуда ты взял их?

— В основном из прессы. Им всегда удавалось снять нас в самом удачном ракурсе, но когда я предложил им шестизначную компенсацию за снимки и пригрозил судебным иском за любую публикацию, они легко согласились. – Он подхватил Перчика и начал гладить, когда тот потерся о его ноги и требовательно мяукнул, пока я разглядывала стену, примыкающую к его кабинету.

— Это ты нарисовал?

Узор был нежно-персикового оттенка, ни одного вкрапления черного или белого, и в нем угадывалось нечто знакомое, словно пятнистая горная гряда, немного напоминавшая калифорнийский горизонт.

Он хмыкнул:

— Она пока не закончена, но я подумываю оставить ее именно такой.

— Что это?

— Твои веснушки, детка. Просто твои веснушки. Одна из моих любимых твоих черт.