Книга Папа для моих дочерей, страница 39 – Ева Шах

— Это не докажет…

— Докажет, — перебил я. — Как и история с клиникой. Как и продажа биоматериала жены. Как и вся твоя мелкая, трусливая схема. Ты думал, я не раскопаю?

Он побелел окончательно.

— Полина не знает…

— Уже знает достаточно.

— Слушай, Орлов… — Он поднял руки ладонями вверх. — Давай по-взрослому. Сколько?

Вот тут я реально едва не засмеялся.

— Ты до сих пор не понял, что дело не в деньгах?

— А в чем? В любви? — выплюнул он с ненавистью. — Смешно. Ты такой же, как я. Просто дороже одет.

Я подошел ближе.

— Нет, Пономарев. Между нами одна разница. Ты предавал тех, кто тебе доверял. А я за своих режу глотки.

Он дернулся, но отступать было некуда — стол уперся ему в бедра.

— Что ты хочешь?

— Исчезнуть из ее жизни. Из кафе. Из поля зрения. Из воспоминаний — если получится. И официально подтвердить все нарушения, чтобы потом не пытаться корчить жертву.

— А если нет?

Я смотрел на него и понимал, что все слова здесь уже лишние.

— Тогда у тебя отберут все, что еще осталось. А если ты и после этого не успокоишься, я найду, чем добить окончательно.

Он сглотнул.

— Ты из-за нее так с ума сошел?

— Я из-за семьи.

И в этот момент, кажется, до него впервые дошло.

Потому что он медленно перевел взгляд с папки на меня и впервые за все время реально испугался.

Хорошо.

Так и должно было быть.

--

Полина

Когда Мирон вернулся, я уже не сидела на месте. Металась по дому, как загнанная кошка. Девочки были у соседки, я сама их отвезла, потому что не могла позволить им видеть мое состояние. Мирон не отвечал на звонки почти три часа. Три часа. Для человека с его профессией это, наверное, мелочь. Для меня — вечность, в которой я успела представить и драку, и кровь, и полицию, и то, как придется вытаскивать его из очередной мужской бездны, куда он полез якобы ради меня.

Когда хлопнула дверь, я стояла в прихожей уже с готовой яростью.

— Ты с ума сошел?! — выпалила я раньше, чем увидела его лицо.

Он остановился посреди холла. Пальто нараспашку, волосы взъерошены, взгляд усталый, тяжелый. Правая рука — сбитая. Опять.

— И тебе добрый вечер, — бросил он.

— Ты ездил к нему.

— Да.

— Один?

— Да.

— Ты обещал мне!

— Нет, — спокойно поправил он. — Я обещал, что разберусь.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Потому что формально он был прав. И именно это бесило сильнее всего.

— Я тебя убью, — сказала я тихо.

— В очередь, — усмехнулся он. — Там уже Пономарев записан.

Я шагнула к нему и схватила за запястье. Осторожно. Посмотрела на разбитые костяшки.

— Ты неисправим.

— Есть такое.

— Что ты сделал?

— Поговорил.

— Руками?

— Не только.

Я подняла на него взгляд.

— Мирон.

— Он отстанет.

— С чего ты взял?

Он медленно снял пальто, бросил на кресло и только потом ответил:

— Потому что теперь ему выгоднее молчать и исчезнуть, чем продолжать играть со мной в войну.

— Ты его запугал.

— Нет. Я просто подробно расписал перспективы.

Это было сказано с таким невозмутимым лицом, что я бы, наверное, даже рассмеялась, если бы не трясло от злости и страха.

— Твои перспективы мне кто распишет? — спросила я. — Если бы он вызвал полицию? Если бы у него был кто-то дома? Если бы он сам на тебя бросился с ножом? Ты хоть на секунду думаешь не только о том, что хочешь кого-то защитить, но и о том, что можешь оставить нас без себя?