Книга Папа для моих дочерей, страница 36 – Ева Шах

— В клинике.

Пауза.

— Полина?

— Да.

— Что случилось?

— Пока не знаю.

— Нужен кто-то?

— Нет.

— Врунишка, — выдохнул он, но спорить не стал. — Я закрою все встречи до конца дня.

— Спасибо.

Сбросив звонок, я уперся ладонями в стену и закрыл глаза. Мысли лезли одна хуже другой. А если замершая? А если угроза? А если я опять что-то упустил? Не доглядел? Не уберег? Я был уверен, что с ума не схожу, но в те сорок минут ожидания понял: запас прочности у меня не стальной. Просто я хорошо притворялся.

Когда врач наконец вышла, я пошел к ней так быстро, что сам не заметил. Кажется, чуть не врезался.

— Ну?

Она посмотрела на меня с легким удивлением. Потом — мягче. И это уже дало мне надежду.

— Успокойтесь. На данный момент угрозы нет.

Я даже не сразу понял слова.

— Что?

— Угрозы нет. Матка в тонусе. Был спазм на фоне перегрузки и стресса, возможно, плюс общая усталость. Но сердцебиение хорошее, развитие в норме, критичных признаков нет. Несколько дней полного покоя, без нервов, без беготни, без нагрузок. И следить дальше.

Я выдохнул так, будто до этого все это время не дышал.

— Можно к ней?

— Сейчас медсестра проведет.

Полина лежала в палате под тонким одеялом, слишком бледная, но уже не такая потерянная, как утром на кухне. Волосы распущены, на тумбочке стакан воды, в руках — лист с рекомендациями, который она даже не читала. Когда я вошел, подняла на меня глаза — и все. Хватило одного взгляда, чтобы остатки напряжения во мне сорвались.

Я подошел к ней, сел на край кровати и взял ее лицо в ладони.

— Ты меня поседеть решила? — спросил хрипло.

Она слабо улыбнулась.

— Ты и так серебристый местами. Солидность тебе к лицу.

Я наклонился и прижался лбом к ее лбу.

— Никогда больше так меня не пугай.

— Я не специально.

— Еще хуже.

Она осторожно коснулась моих запястий.

— Мирон, все обошлось.

— Пока да.

— Все равно обошлось.

Я хотел сказать ей сотню вещей сразу. Что ненавижу видеть ее такой слабой. Что боюсь потерять ее больше, чем готов признать. Что если с ней или с ребенком что-то случится, меня уже не соберешь по частям даже детям. Что я вообще не представляю, как раньше жил без нее, если теперь с одной мыслью о плохом готов крушить стены.

Но вместо этого просто поцеловал ее в лоб. Долго. Молча.

— Девочки? — спросила она.

— У соседки. Накормлены, напоены, ждут нас как делегацию из космоса.

— Ты им что сказал?

— Что мама устала и ей нужен доктор.

— Они испугались?

— Да, — честно ответил я. — Но я сказал, что все будет хорошо.

— И это помогло?

— Если честно, мне самому не очень.

Она рассмеялась тихо, почти беззвучно. И это был лучший звук за весь день.

— Иди сюда, — сказала вдруг.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Куда именно?

— Сюда, Воскресенский. Ближе. Я хочу тебя обнять, а ты сидишь, как на допросе.

Я подчинился.

Осторожно лег рядом поверх одеяла, боясь задеть ее, сдавить, причинить неудобство. Она сразу прижалась ко мне щекой, спрятала лицо у меня под подбородком и положила ладонь мне на грудь.

— Вот так, — прошептала. — Так мне спокойнее.

Я обнял ее, уткнулся в волосы и только тогда понял, что вот оно. То самое слово, которое я раньше считал слабым и ненужным. Не любовь даже. Глубже.

Дом.

Она была моим домом.

И если надо — я теперь весь мир переверну, лишь бы никто больше не посмел тронуть то, что мы так больно и поздно обрели.