Книга Папа для моих дочерей, страница 42 – Ева Шах

Через два дня он сам сказал:

— Я подал документы на твое официальное восстановление в правах девочек.

Я застыла.

— Так быстро?

— Я уже давно все подготовил. Просто ждал, пока все остальные дыры закроются. Чтобы никто не полез оспаривать.

— И ты молчал?

— Хотел сделать нормально.

Я медленно подошла к нему. Взяла папку из его рук. Перелистнула страницы. Формулировки, подписи, ссылки на результаты ДНК, на нарушения клиники, на отказ бывшей жены от новорожденных, на фактическое длительное проживание детей со мной, на свидетельские показания, на заключения специалистов. Все было идеально. Безупречно. Так, как умеет только он.

И вдруг у меня опять защипало в глазах.

— Мирон…

— Только не плачь, рыжая, — сразу напрягся он. — Я сейчас с ума сойду.

Я подняла на него мокрый взгляд и все-таки рассмеялась.

— Ты так смешно пугаешься моих слез.

— Потому что твои слезы обычно не к добру.

— А если к счастью?

Он выдохнул. Чуть расслабился. Подошел ближе.

— Тогда можно.

Я обняла его за шею и уткнулась носом в щеку.

— Спасибо.

— Не мне. Это твои девочки. Я просто помогаю вернуть порядок во вселенной.

— А ты в ней кто?

Он наклонился и поцеловал меня. Неторопливо. Глубоко. Так, будто отвечал не на шутливый вопрос, а на нечто куда более важное.

— Я в ней тот, кто теперь от вас никуда не денется.

После этого дня все действительно начало вставать на свои места. Не идеально — идеального вообще не существует. Но правильно. Девочки постепенно привыкали к тому, что я не просто рядом, а остаюсь. Мирон начал чаще говорить «мы» даже в мелочах. В кафе открыли отдельную линию безопасных десертов, и Лика с Никой торжественно считали это своей личной победой. Мэт, к моему удивлению, не обиделся на то, что я не пошла в его новый проект, а, наоборот, прислал огромный букет и записку о том, что у «Северного чуда» теперь появился достойный дом. Даже это уже не резало сердце — потому что моя жизнь больше не стояла на месте. Она двигалась. Болезненно, трудно, не по прямой, но вперед.

Оставался только один вопрос, о котором Мирон больше не говорил.

Брак.

Его предложение так и висело между нами, как натянутая нить. Он не давил. Не возвращался к теме. Не ставил ультиматумов. Будто понял, что тут мне нужно прийти самой. И, наверное, именно это наконец меня и подтолкнуло.

В тот вечер девочки уже спали, Мирон сидел в кабинете над бумагами, а я вошла к нему босиком, в его рубашке, которую так и не вернула после одной ночи. Он поднял голову, увидел меня — и сразу отложил ручку.

— Что с лицом? — спросил настороженно. — Кто-то умер?

— Не драматизируй.

— Тогда что случилось?

Я подошла к столу. Оперлась ладонями о край. И положила перед ним маленькую бархатную коробочку.

Он нахмурился.

— Это что?

— Открой.

Он открыл. Внутри лежали мои сережки — фамильные, бабушкины, которые я давно считала единственным украшением, не имеющим денежного эквивалента. Я почти никогда их не носила. Только хранила.

— Зачем ты их сюда положила? — медленно спросил он.

— Потому что это мой ответ.

Он смотрел то на сережки, то на меня. И, кажется, впервые в жизни реально не мог быстро просчитать ситуацию.

— Я не понял.

— Ты сделал мне предложение. Красивое, страшное, идиотски серьезное и абсолютно в твоем стиле. И я испугалась, — сказала я честно. — Испугалась снова подписаться под словом «навсегда». Испугалась, что все, что у нас сейчас есть, испорчу своим страхом, своими сомнениями, своим прошлым. Но потом поняла одну вещь. Я уже и так в тебе. Целиком. И если уж мне с кем-то и гореть, то только с тобой.