Книга Папа для моих дочерей, страница 34 – Ева Шах

— Еще одно слово, — сказал я очень тихо, — и ты перестанешь здесь стоять.

Она замолчала.

В тот момент к воротам подъехала вторая машина. Из нее вышли люди, которых я вызвал заранее на случай, если бывшая снова решит устроить шоу. Юрист, представитель органов опеки и сотрудник, фиксирующий ее нарушение предписаний по попытке контакта с детьми вне согласованной процедуры.

Бывшая увидела их и поняла все.

Конец.

Она еще пыталась что-то говорить. Что-то про права, детей, несправедливость, любовь и то, как я все у нее отнял. Но это уже был белый шум.

Я повернулся к Полине.

Она стояла бледная, собранная, дрожащая от напряжения. Но смотрела на меня твердо.

— Все? — спросила она.

— Почти.

— А остальное?

Я подошел ближе. Взял ее лицо в ладони. Прямо там, у ворот, на глазах у охраны, юристов и чужих людей.

— Остальное мы дожмем. И потом я наконец-то заберу тебя домой. По-настоящему.

Она на секунду прикрыла глаза. И только после этого я понял: для нее это слово значит не меньше, чем для меня.

Домой.

Полина

После сцены у ворот мне казалось, что наконец-то можно выдохнуть. Не счастливо, не до конца, не так, чтобы лечь и проспать сутки без кошмаров, но хотя бы перестать жить в режиме постоянного внутреннего удара. Бывшая Мирона сорвалась при свидетелях, полезла туда, куда лезть не стоило, и теперь ее истерика работала против нее. Мой бывший муж тоже затих. Слишком затих, чтобы я поверила в его окончательное поражение, но для короткой передышки этого было достаточно.

Именно в такие моменты жизнь обычно и мстит.

На следующее утро у меня начал болеть низ живота. Сначала совсем слабо. Я даже внимания не обратила — подумала, перенапряглась в кафе, вчера слишком долго была на ногах, перенервничала. Но боль не ушла. Наоборот, расползлась неприятной тянущей полосой, а потом добавилась тошнота и странная слабость, будто из меня резко слили всю кровь.

Я стояла на кухне, резала яблоки для запеканки и вдруг поняла, что не вижу доску. Все поплыло. Пришлось вцепиться пальцами в край столешницы, чтобы не рухнуть.

— Мама? — сразу насторожилась Ника. Она сидела за столом с карандашами и раскрашивала картонную корону. — Ты белая.

Лика бросила куклу и подскочила ко мне.

— Тебе плохо?

Я заставила себя улыбнуться. Машинально. По привычке. Так, как делают все взрослые, когда не хотят пугать детей.

— Ничего страшного, зайки. Просто устала.

Но они уже не верили мне так легко, как в первые дни. Слишком многому научились. Слишком многое прочитали по лицам взрослых.

— Папе звонить? — спросила Ника.

— Нет.

— Да, — одновременно с ней выдохнула Лика.

Я хотела возразить. Сказать, что не нужно срывать Мирона с работы из-за ерунды. Что он и так в последнее время разрывается между фирмой, судами, детьми, мной и кафе. Что можно потерпеть, полежать, выпить чай и переждать. Но в этот момент живот резануло сильнее, и я невольно скривилась.

Этого девочкам хватило.

Пока я пыталась дотянуться до телефона, Ника уже принесла его сама.

— Звони.

Я сдалась.

Мирон взял трубку со второго гудка.

— Что случилось?

Ни «да», ни «привет». Как будто он уже ждал беды.

— Ничего, — слишком быстро ответила я. — Просто хотела…

— Полина.

Он всегда произносил мое имя по-разному. Иногда жестко, иногда с насмешкой, иногда так, что в груди теплело. Но именно этот тон я не любила больше всего. Ледяной. Внимательный. Тот, который не оставлял пространства для вранья.