Книга Папа для моих дочерей, страница 19 – Ева Шах

— Они мои, — повторила она так тихо, что я едва расслышал.

— Да.

— А я… все это время…

— Не знала.

— А ты знал.

— Недолго.

— Но знал.

— Да.

Она отпрянула от меня так резко, будто ожглась. Посмотрела в лицо — и в этом взгляде было все: ужас, боль, неверие, ярость, материнский инстинкт, который проснулся слишком поздно и сразу рванул ей грудную клетку изнутри.

— Где они? — спросила она.

— В детской. Спят.

— Я хочу их видеть.

— Сейчас нет.

— Что? — Она будто не поняла.

— Сейчас они спят. И ты не пойдешь к ним в таком состоянии.

— Вы мне запрещаете? — голос у нее стал опасно тихим.

— Я тебя удерживаю от ошибки.

— Это мои дети.

— Да.

— Тогда отойдите.

— Нет.

Она ударила меня в грудь. Один раз. Потом еще. Не больно. От бессилия.

— Отойдите! — уже срываясь на крик, выдохнула она. — Вы не понимаете! Я четыре года… четыре года…

И тогда я сделал единственное, что пришло в голову.

Сжал ее лицо ладонями и сказал четко:

— Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Потому что я тоже их чуть не потерял. И если сейчас ты ворвешься к ним в комнату, разбудишь, сорвешься, начнешь плакать и пугать их — легче тебе не станет. А им будет страшно. Ты хочешь, чтобы первая правда о тебе пришла к ним через испуг?

Она замерла.

Только дышала рвано, надрывно. И смотрела на меня так, будто ненавидит.

— Я хочу к ним, — выговорила она уже слабее.

— И пойдешь. Но не сейчас. Сначала ты сядешь, выпьешь воды и перестанешь падать.

— Ненавижу вас.

— Знаю.

— Почему вы всегда все решаете за меня?

— Потому что ты в шоке.

— А вы — нет?

Хороший вопрос.

Правильный.

Бьющий в самую суть.

Я усмехнулся безрадостно.

— Я в аду, Полина. Просто умею там стоять ровно.

Она посмотрела на меня еще секунду. Потом силы у нее кончились окончательно. Я почувствовал это по тому, как она перестала сопротивляться. И мягко осел вместе с ней на диван, не выпуская из рук.

Через несколько минут она уже не дралась и не кричала. Просто сидела, уткнувшись лбом мне в плечо, и дрожала всем телом. А я гладил ее по спине и думал только об одном:

все, что было между нами до этой ночи, теперь не имеет значения.

Потому что после такой правды люди уже не расходятся по углам и не делают вид, что просто работали в одном доме.

Теперь мы связаны навсегда.

И вопрос только в том, выживет ли это «навсегда» под тяжестью того, что мы оба узнали.

Полина

Я не помню, как пила воду. Как сидела на диване, вцепившись пальцами в стакан. Как Мирон забрал его у меня, потому что стекло стучало о зубы, а я сама этого даже не замечала. Не помню, сколько времени прошло, прежде чем меня перестало трясти так, будто из меня вынули позвоночник и оставили только кожу, нервы и голое сердце. Но я очень хорошо помню одно: в какой-то момент я подняла на Мирона глаза и вдруг увидела не хозяина дома, не опасного мужика с ледяным характером, не человека, который снова решил все за меня. Я увидела мужчину, который четыре года жил с моими детьми, любил их, спасал, лечил, будил по ночам, носил на руках, вытирал рвоту, сбивал температуру, заплетал волосы, учил держать ложку, брал на себя их страхи, слезы и болезни — и все это время не знал, что однажды ему придется смотреть в глаза женщине, которая имеет на них не меньше прав, чем он.

Меня накрыло новой волной — не шока, а чего-то еще страшнее. Вины. Я ничего не сделала. Не была рядом. Не защитила. Не прижала к себе, когда им было больно. Не сидела у кроватки. Не узнала первый смех, не видела первый шаг, не слышала первые слова. А он был. Один. Без меня. И от этого у меня рвало душу.