Книга Папа для моих дочерей, страница 22 – Ева Шах

Он был в своей стихии. Холодный, собранный, быстрый. Пояснял, как будет действовать. Кого уже зацепил. Где может всплыть сопротивление. Каких свидетелей стоит брать неофициально. Где бывшая жена попытается надавить на жалость. Какие формулировки могут быть использованы против нас. И на каждом пункте я все сильнее понимала, что мы с ним действительно по разные стороны одной природы. Я чувствую, он просчитывает. Я горю, он выстраивает. Я рвусь, он удерживает. И если бы не эта связка, нас бы давно разнесло в разные стороны.

— Стоп, — сказала я, когда он в очередной раз заговорил о том, что меня пока рано официально восстанавливать в правах. — Ты опять собираешься решать, когда мне можно быть матерью своим детям?

Он замолчал. Медленно поднял на меня глаза.

— Я собираюсь решать, когда вас с детьми не размажут в процессе, — ответил он. — Это разные вещи.

— Для меня — не очень.

— Потому что ты смотришь сердцем. Я — рисками.

— А может, не всегда нужно думать рисками? — сорвалось у меня.

— Всегда, когда речь идет о детях, — отрезал он. — Всегда.

Я резко встала. Стул скрипнул по полу, зацепив ножкой ковер.

— Меня бесит, что ты прав.

— Меня тоже это иногда бесит, — спокойно сказал Мирон. — Особенно когда ты начинаешь спорить не потому, что не согласна, а потому что тебе больно.

— Не надо меня разбирать, как клиента.

— Тогда не веди себя так, будто я твой враг.

Я замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

В этой комнате, за столом, заваленным бумагами, мы сейчас были не любовниками и не людьми, которые не так давно сорвались друг на друга в темноте. Мы были двумя взрослыми, изломанными, упрямыми людьми, которые внезапно оказались связаны не страстью, а семьей. И от этого было страшнее.

Я выдохнула и села обратно.

— Ладно. Допустим. Что ты предлагаешь?

Он чуть расслабился. Совсем немного.

— Сначала закрыть юридически бывшую. Потом до конца документально добить клинику и твоего мужа. Потом — аккуратно оформлять твое вхождение в документы девочек. Без шума. Без широких формулировок. Без возможности для прессы, знакомых и прочих падальщиков разнести это как сенсацию.

— А если я не хочу «аккуратно»? — спросила я. — Если я хочу, чтобы они все сдохли?

Он чуть склонил голову, и на его губах мелькнуло что-то, похожее на мрачную усмешку.

— Тогда ты очень вовремя встретила меня.

Я рассмеялась. Глухо. Устало. Почти истерично.

А потом заметила, что он все это время сидит с разбитыми костяшками. Старые ссадины еще не сошли, к ним добавились новые.

— Ты опять кого-то бил? — спросила я.

— Не опять, а все еще.

— Мирон.

— Что? Иногда разговор через лицо заходит быстрее, чем через бумаги.

— Ты ненормальный.

— Я в курсе.

Я потянулась к его руке. Взяла осторожно. Повернула ладонью вверх. Он не сопротивлялся.

— А я думала, адвокаты решают все словами.

— Я решаю словами, — сказал он. — А это так. Сопровождающая наглядность.

Я покачала головой, а потом сама не заметила, как наклонилась и коснулась губами его сбитых костяшек.

Он замер.

Я тоже.

Повисла тишина, в которой внезапно стало слишком много всего, кроме дела. Слишком много нас.

— Полина, — сказал Мирон хрипло.

— Не начинай, — так же тихо ответила я. — Хотя бы пять минут давай просто посидим как нормальные люди. Без войны.