Книга Папа для моих дочерей, страница 15 – Ева Шах

— Так, — сказал он тихо. — С этого момента на неизвестные номера не отвечаете. Вообще. Никуда не едете. И если вам из этой клиники еще раз позвонят, трубку беру я.

— Подождите. В чем дело?

Он отвел взгляд.

Это было хуже любого ответа.

— Мирон.

— Полина, сейчас не время.

— Не смейте.

Он стиснул челюсть.

— Я не люблю говорить, пока не уверен на сто процентов.

— А я не люблю, когда меня держат за дуру, — выдохнула я.

Он посмотрел на меня долго. Тяжело. И я впервые увидела в его взгляде не контроль и не раздражение, а страх.

Не за себя.

За меня.

— Я разберусь, — сказал он наконец. — И тогда мы поговорим.

— Когда?

— Скоро.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Я должна была наорать. Должна была потребовать объяснений. Должна была послать его к черту вместе с его недомолвками, приказным тоном и привычкой решать за всех.

Но не сделала этого.

Потому что в ту секунду у меня внутри уже шевельнулась страшная догадка.

И я поняла: что бы он ни скрывал, это связано со мной сильнее, чем я готова признать.

--

Мирон

В ту ночь я почти не спал. Не потому что не мог. Потому что не имел права.

Полина уснула поздно — я видел свет в ее комнате. Девочки тоже вертелись дольше обычного, как будто чувствовали напряжение в доме. Я уложил их сам, на удивление спокойно. Прочитал сказку, выслушал тысячу вопросов про фей, драконов и то, почему взрослые иногда врут, даже когда любят. Последний вопрос задал не ребенок. Его задала мне жизнь. И я, как обычно, остался без нормального ответа.

Когда дом наконец затих, я закрылся в кабинете и достал старые папки, которые не открывал четыре года. Бумаги по ЭКО, копии договоров, счета, медицинские протоколы, заключения, внутренние выписки, все, что я сохранил тогда не потому, что верил в возможность когда-нибудь к ним вернуться, а потому, что патологически не умею выбрасывать то, что может стать уликой.

Если бы кто-то увидел меня со стороны, решил бы, что я сумасшедший. Большой мужик ночью сидит над архивом старой репродуктивной программы, в которой все давно должно было умереть и зарасти пылью. Но я уже чувствовал, где именно рванет.

В два часа мне перезвонили из клиники. Не главврач. Один из архивистов, которого я аккуратно прижал через бывших знакомых. Он не хотел говорить по телефону, запинался, мялся, просил встретиться лично. Я не люблю, когда люди просят личные встречи. Это почти всегда значит, что у них на руках что-то настолько грязное, что они боятся оставлять след.

Я приехал в клинику в четыре утра.

Архивист оказался мужчиной лет шестидесяти, высохшим, нервным и уже жалеющим, что вообще ввязался. Но, увидев меня, он понял: поздно.

— Я ничего не подписывал, — выдал он с порога. — И ничего не утверждаю официально.

— Показывайте, — сказал я.

Он провел меня в подсобный архив, где на столе уже лежали копии. Не те красивые, вылизанные бумаги, что подшиваются в официальное дело. Черновые. Внутренние. Рабочие.

Я увидел фамилию Полины Северовой еще до того, как до конца сел на стул.

Дальше все пошло слишком быстро.

Операция. Забор материала. Подпись на отказе от хранения. Перевод в фонд донорских клеток. Отдельная внутренняя отметка о срочном использовании. Закрытый протокол. И дальше — номер программы, который совпадал с номером нашей с бывшей женой попытки.