Книга Важнее слов, страница 115 – Миа Шеридан

Я заметила Оливье, который прятался за колоннами и слишком уж обильно угощался вином, наблюдая за тем, как я танцую с одним аристократом за другим. Я танцевала и смеялась и все же никак не могла забыть тот поцелуй, который капитан запечатлел на моих устах перед тем, как отпустить меня и вновь направиться в лагерь. Он уходил, а я злилась на него за то, что он позволил себе такие вольности, и в то же время грустила из-за того, что поцелуй наш так быстро закончился. Поэтому, когда Оливье утащил меня за одну из колонн, прижал к себе и вновь поцеловал меня в губы, я не сопротивлялась. Более того, должна признаться, я поощряла его, отвечая на его поцелуй с тем же рвением. Мне бы пришел конец, если бы кто-то узнал, что я позволяла себе такое, еще и с простым военным, но мне было все равно. Что же я делаю? Нам с Оливье не на что рассчитывать – совсем не на что, – и все же я безумно хочу, чтобы его руки ласкали меня – от этого мне становится страшно, от этого я прихожу в восторг.

Я готова благодарить судьбу за то, что теперь я снова в лагере, в месте, где действуют совсем другие правила, в месте, где у меня есть своя роль, которой мне нужно придерживаться, но которая не сковывает меня, а, наоборот, делает свободней. Тут обсуждают совсем другие вещи: например, стоит ли нам надавить на врага, воспользовавшись своим преимуществом, и взять Париж? Оливье говорит, что он согласен с Джанной, считающей, что нужно рискнуть. Карл, впрочем, не столь решителен – без всяких сомнений, на его мнение влияет его двор. Иногда эта война так меня истощает, что мне кажется, я готова закричать. Какое Богу дело до нашей победы? Разве английские солдаты в этот самый момент не молятся в своих тентах, прося Бога даровать победу уже им? С чего бы Богу внемлить одним мольбам и не прислушиваться к другим? Джанна говорит, что я задаюсь не теми вопросами, но я не знаю, какие из них правильные. Возможно, если бы мне удалось перестать задаваться вопросами, как она, мой разум нашел бы покой. Может быть, Бог и правда хочет привести нас всех к миру, но если никто, кроме Джанны, не верит его призывам, то все, что нас ждет, – это поражение. Ведь одна девушка не может спасти целую нацию, как бы ни была сильна ее вера. В этом нет сомнений: одна девушка не может спасти никого – ни страну, ни мужчину, – если они не верят так же страстно, как и она.

Ему снова снились сны. На этот раз я могла догадаться о том, что ему снилось, по тому, как он тихо плакал во сне, как делал бы ребенок, и сжимал в руках простыню.

Мне тоже приснился сон по мотивам той части перевода, над которой я работала сегодня днем. Это был сон о коронации и поцелуях тайком, сон о войсках и военных лагерях, сон о молодой девушке, которая пытается жить среди всего этого. Но плач Каллена пробудил меня, и теперь этот сон развеялся, словно утренний туман.

— Каллен, – прошептала я, легонько тряся его за плечо. – Каллен, проснись. Тебе снова снятся кошмары.

Он подрагивал, его голова вдруг повернулась на подушке, как будто кто-то дал ему пощечину, и он резко открыл глаза. Он моргал, глядя на меня в приглушенном свете моей комнаты. Он постепенно возвращался к реальности, тени в его глазах пропали, он выдохнул и притянул меня к себе.

Я провела ладонью вниз по его щеке, ощущая его жесткую челюсть под пальцами. Должно быть, уже было почти утро. Чтобы посмотреть на прикроватные часы, мне бы пришлось перекатиться, а я не хотела отворачиваться от него даже на секунду.