Книга Вижу тебя, Лили, страница 119 – Анна Флин

Рентгеновская комната встречает механическим жужжанием. Белизна плитки делает всё ещё холоднее. Меня переносят внимательными, но уверенными движениями – как хрупкий предмет, который нужно не разбить, а быстро изучить. Врач просит не дышать. Я почти и так не дышу – от страха, от боли, от того, что тело больше не слушается.

Аппарат гудит, движется надо мной, и свет будто уходит под кожу. Я, кажется, закрываю глаза, но всё равно чувствую, как мир давит на меня сверху белым стерильным весом.

Когда снимки сделаны, меня накрывают тёплым одеялом и везут обратно. Носилки катятся по полу, и каждая трещина кажется провалом, в который я могу упасть, если перестану держаться за край этой тонкой простыни.

— Перелом, – слышу голос врача. – Чистый, но неприятный. Опухоль сильная. Готовим шину.

Меня поднимают, фиксируют. Когда накладывают шину, боль пронзает так резко, что мир вспыхивает белым, как молния, и я прикусываю губу до крови, чтобы не закричать. Крик всё равно застрял бы где-то внутри.

Потом – капельница. Жидкость растекается по телу холодом, но затем приходит вторая – горячая, вязкая – обезболивающее, и я чувствую, как реальность на долю секунды отпускает.

Меня переводят в палату.

Полумрак встречает мягким жёлтым светом маленького светильника. Здесь тихо. Слишком тихо. На тумбочке пусто – только вода и коробка салфеток.

В маленьком окошке на двери виднеется тень. Полицейский. Силуэт неподвижный, как каменная статуя. Он стоит там, как страж у входа в чужую темницу.

Лежу, уставившись в окно. В стекле отражается палата: жёлтый свет, моя рука, бледная, тонкая, как бумага. Отражение колеблется – то ли я дрожу, то ли свет.

И вдруг… отражение меняется.

Появляется силуэт. Высокий. Плечи широкие, знакомые. Движение уверенное, резкое. Так ходят только те, кто еле сдерживает себя.

Ник.

Он подходит немедленно, будто его тянет ко мне что-то, что сильнее воли. Подходит близко – настолько, что его тень ложится на моё одеяло. Но я не могу повернуть голову. Не из-за боли.

Я боюсь взглянуть на него.

Боюсь услышать, что он скажет.

Боюсь увидеть в его глазах то, что отталкивала, игнорировала, предавала своим глупым доверием не тому человеку.

Он стоит секунду. Потом ещё одну. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, словно он бежал сюда через весь город.

— Лили, – голос тихий, но в этой тишине – сталь. – Ты понимаешь, что могла умереть?

У меня сводит горло. Жар поднимается к лицу. Стыд накрывает, как ледяная вода. Я не могу дышать.

Он продолжает – ровно, но в каждом слове удар:

— Ты понимаешь, что я ехал по этой чёртовой дороге, в мороз, по льду… потому что у меня было чувство, что с тобой случилось что-то ужасное? – Он сжимает кулаки, пальцы побелели. – И я был прав.

Слёзы сами текут.

Не из-за боли. Не из-за страха.

А потому что его голос – единственное, что сейчас режет сильнее боли в ноге.

— Прости… – выдыхаю еле слышно. – Прости меня, если сможешь…

Он долго молчит. Очень долго. Так долго, что я слышу каждый капающий звук из капельницы, каждое короткое дыхание полицейского за дверью. Даже собственный пульс.

Потом Ник берёт кресло, пододвигает к самой кровати, бросает на него свою куртку, садится. Не так, чтобы удобно – наоборот, так, будто собирается сидеть здесь часами, не двигаясь.