Книга Веселые и яркие, страница 16 – Али Розен

Наверное, тому, кто празднует Хануку, стоило ожидать такого.

Я спускаюсь вниз, чувствуя себя неловко с растрёпанными волосами и умывшись только мылом Кэла.

Но как только я захожу в комнату, все поворачиваются — и так радуются мне. Это полная противоположность моего дома, где меня часто даже не замечают. А у Дюранов я — гостья чести. Джуди суетится, говорит, что я милашка в её пижаме. Чарльз вскакивает за кофе и булочкой. А Кэл смотрит на меня с таким теплом, что я могла бы взорваться. Он смотрит так, будто ему довелось проснуться, обнимая человека, который ему нравится, но которому он не позволяет стать чем-то большим.

Я не могу не сесть рядом.

— У меня есть подарок для тебя, — говорит он, протягивая маленькую коробку.

— Ещё один?

— Ты имела восемь дней, чтобы заставить меня полюбить Хануку. У меня было всего две ночи и один день.

— Вообще-то Рождество длится двенадцать дней, — замечает Джуди.

Кэл закатывает глаза и вручает подарок.

Я открываю — и начинаю смеяться. Это ёлочная игрушка, но ханукальная: синяя, с менорой. И в форме панциря черепахи.

— Я не смогу повесить это дома, Шеллс увидит! Где ты это нашёл?

— В сувенирном магазине при синагоге на Хазелл-стрит, — говорит он так, будто это обычное место для него. Мое сердце сжимается от мысли о нём среди менор и болтливых дам-волонтёрок. — Черепашка будет в порядке — это не настоящий панцирь. Настоящие покупать и продавать нельзя. Но логгерхеды — официальный рептилийный символ Южной Каролины, поэтому их много в местных ремеслах.

— И сколько времени какая-нибудь бабушка рассказывала тебе про ханукальные игрушки и морских черепах?

— Минут двадцать, — говорит он, едва сдерживая смех.

— «Официальная рептилия»?

— У двадцати восьми штатов есть официальная рептилия. И да, у Нью-Йорка тоже — и тоже черепаха.

— Нет, она не могла помнить это наизусть.

— Могла, Мириам, потому что у подруги её Эстер есть кузен, Джеффри Диновиц, депутат из Бронкса, и он привлёк школьников, чтобы выбрать общую черепаху. Закон прошёл в 2006.

Я смеюсь так, что слёзы наворачиваются.

— Знаешь, восемь ночей Хануки не могли бы дать тебе более «еврейского» опыта, чем этот разговор.

— Да, это было на уровне летающих монет.

Мой смех — идеальный повод прижаться к нему, позволить себе этот последний день притворства.

И день действительно идеальный. Я должна была догадаться, что при всём ажиотаже Рождество окажется весёлым. Я смотрю, как Кэл и его родители открывают подарки; поражаюсь, что Джуди и Чарльз приготовили несколько и для меня. Мы смотрим рождественские фильмы, помогаем Джуди готовить ужин, едим его в четыре вечера — потому что «традиция». (Как человек еврейский, если сказать «традиция» — вопросов нет.)

Когда Кэл выводит меня к двери вечером, мы оба медлим — столько хочется сказать, и ни одного слова, которое могло бы всё исправить.

— Спасибо, что снова сделала Рождество счастливым для меня, — говорит он. Его взгляд на моих растрёпанных волосах; я почти вижу, как ему хочется их поправить. Жаль, что не делает.

— Спасибо, что сделал Хануку веселее, чем когда-либо.

Он быстро, будто против воли, обнимает меня. А потом уже не отпускает, вдыхает меня, и сколько всего остаётся несказанным между нами.

Но как бы мне ни хотелось переубедить его, я лучше других знаю: людей нельзя заставить меняться.