Книга Прайм-тайм, страница 91 – Максим Шаттам

Зачем он это делает? – не могла успокоиться Шарлен.

— Он часто повторяется, – подумал вслух Дан. – Это не так структурировано, как сатира политического активиста, – это пахнет бунтом обычного гражданина, вам не кажется?

Но ему никто не ответил. Режиссерская буквально гудела от нервного напряжения, а Кратос перед камерой все больше распалялся:

— Есть наши слова. И есть наши дела. И между ними – бездонная пропасть, которая нас разрушает. Мы сами создали этот разрыв, чтобы защитить свою незапятнанную совесть, чтобы не смотреть правде в глаза… Но этот разрыв увеличился. Он грозит поглотить нас, разрушить наше общество.

Капитан Остен не отрывал глаз от экранов режиссерской и одновременно говорил, прижав к уху телефон, с генералом во дворце Матиньон, который следил за выступлением Кратоса. Ситуация становилась критической. Приказ прервать прямой эфир мог поступить в любой момент и повлечь за собой цепь ужасных последствий. У спецназа тогда не будет другого выбора – чтобы сохранить максимум жизней, следовало открыть огонь по Кратосу, а тем временем антитеррористическое подразделение начнет штурм виллы Даки-Феррана в Булони и попытается спасти двух женщин до того, как отреагируют захватчики. Слишком много «если» в слишком сжатые сроки.

Жертвы неизбежны.

От этой мысли у Шарлен участилось сердцебиение и подступила тошнота. Чувство вины угнетало ее. Чтобы его преодолеть, она должна была хотя бы попытаться поговорить с Кратосом, прямо в его наушник, приказать ему замолчать, пока еще это возможно.

Но она этого не сделала. Да и вряд ли Янис ей бы позволил.

Кратос перешел к последней части своего выступления:

— У нас есть выбор, он у нас всегда был, с начала этой новой эры. Выбор все сказать друг другу и, главное, действовать. Положить конец этой лицемерной и на самом деле разрушительной мечте и взглянуть на себя в зеркало. Чтобы действовать. Чтобы отказаться. Принять другой мир, менее легкий, не такой карикатурный и поверхностный. Но мир, который будет больше соответствовать нашим надеждам, нашим устремлениям. Но способны ли мы на это? Ты, телезритель, к кому обращены эти слова, – говорят ли они что-то тебе? Изменишь ли ты не только свои намерения, но и свое поведение? Или, снова забившись в свой кокон привычек и комфорта, будешь подыскивать предлог, находить себе оправдание и перекладывать вину на других, прежде чем в следующий раз возмущаться, что другие вместо тебя делают что-то не то?

Маска отражала свет и смотревший на нее черный глаз камеры. Человек ждал, словно на площадке могли вдруг раздаться миллионы ответов.

— А может быть, вы, как и я, потеряли всякую надежду? Я – Кратос, я – власть. Демос – это народ. Мы расколоты. Разделены. Завтра это общество сделает свой выбор, и разрыв между нами либо увеличится, либо, возможно, уменьшится. Демос будет ждать. Но Кратос будет действовать. Я воплощаю действие. Я – сила. Я – гнев. И я больше не верю в Демос. Я хочу заставить платить, поскольку только это имеет значение. Вот почему я хочу получить пятьдесят миллионов евро, будь они от империи «Медиаплекса», что для них капля в море, или от государства. Кратосу все равно, лишь бы деньги были выплачены. Я, Кратос, решил больше не верить в народ, и я провозглашаю право на восстание!