Книга Прайм-тайм, страница 217 – Максим Шаттам

Но вопреки тому, что утверждал Чезаре Моретти, внутри коробочки была не только пустота.

Поль посмотрел в глаза Кратосу и отказался признать, кто он есть на самом деле.

После стольких часов наедине с собой он не пожелал увидеть свое настоящее лицо.

И Поль солгал Кратосу.

Но и Кратос солгал.

Ложь за ложь.

Корпус передатчика был ловушкой для лжеца. Внутри лежала граната, и она взорвалась через секунду после того, как Поль разжал пальцы.

И теперь он лежал на боку, в едком запахе сгоревшего пороха и теплого железа, в ушах звенело, оторванная рука отлетела на два метра, обломки металла вонзились в челюсть и в шею, кровь растекалась, застилая глаза, и он задыхался, скуля, пока на смену боли медленно не пришел холод и он не увидел, что его внутренности вывалились перед ним на летное поле. Он подумал, что так не может закончиться, только не с ним, не с его жизнью, и на краткий миг ему вдруг стало предельно ясно, кем он был на самом деле, и то, что он мельком это осознал, причинило ему почти столько же боли, сколько его раны. С этой мыслью он попытался в последний раз вдохнуть воздух, и его скосила смерть.

Чезаре Моретти утверждал, что у жизни всегда свои планы, но все же позаботился о том, чтобы вмешаться в план, составленный для Поля Даки-Феррана.

Судьбу и карму Кратос оставлял тем, кто предпочитал верить, а не действовать. В конце концов, слово «Кратос» означает власть. А слова обладают силой.

Шарлен не видела ничего, кроме крови у себя на руках. Она чувствовала, что ее окружают люди, с ней говорят, куда-то ведут, но все было далеким, приглушенным, и она спряталась далеко-далеко – глубоко внутри себя.

С нее стерли фрагменты плоти Чезаре Моретти, ополоснули ей лицо холодной водой, и понемногу она стала приходить в себя.

Встревоженный Янис сидел перед ней на корточках.

Шарлен, сама не понимая почему, встала, он тоже поднялся, и она прижалась к нему, а он крепко сжал ее в объятиях. Она расплакалась и плакала бесконечно, не в силах остановиться, и все это время он, как мог, ее охранял.

И когда Шарлен выплакалась, совершенно обессиленная, она тихо произнесла:

— Прости меня.

Он мягко покачал головой: ей не за что извиняться. Это была сложная операция, трое вооруженных мужчин увидели спецназ в последний момент или, во всяком случае, поняли, что их ждет. Чезаре ведь сам сказал, что никогда не вернется в тюрьму. У него был выбор, а у Шарлен и у шести снайперов – нет.

Один из бойцов, которого Янис даже не заметил, укутал их в одеяло, и они стояли так долго-долго.

День уже занялся.

— Мое вчерашнее утро началось примерно в это время, – сказала Шарлен дрожащим, каким-то детским голосом.

— Пора идти спать, ты это заслужила.

— Я думаю, у меня не получится. Больше никогда.

Янис обнял ее еще крепче.

— Знаешь, что сказал бы мне мой напарник-переговорщик, будь он здесь? – спросил он.

— Нет.

— Что я слишком эмоционально вовлечен.

Ему удалось вызвать у нее подобие улыбки.

Это уже было начало.

Начало – это всегда рождение чего-то нового.

Море вечно одинаковое – и вечно иное.

Оно неутомимо наступало и отступало, приносило с собой свои перепады настроения и свои волнения, отражая небо и всех, кто в него смотрится.

Шарлен стояла босиком на песке, пока вода ласкала ее, но не хотела видеть свое отражение.