Книга Время неблагих. Книга первая, страница 30 – Максим Далин

— Ты это в приличном обществе не ляпни, — сказал он с отвращением.

Меня занесло.

— Чтобы благородные мессиры не испугались? — спросил я самым наивным тоном.

Сёстры смотрели на меня во все глаза: удивились. Лирма хмурилась. А Орина я, кажется, просто поразил. Он рассматривал меня как удивительную невидаль.

А я спросил:

— Мессир Орин, а Белый Зверь — это какой зверь?

— Знаешь что, — сказал Орин, щурясь, — будь ты моим сыном, я бы заставил тебя препарировать кошку. Впрочем, собаку.

— Интересно, — сказал я, — а в чём собака виновата? Когда на кого-то злишься, препарировать надо его тогда уже. А не собаку и не кошку, которые ни при чём.

— Ты просто боишься крови, белый, — бросил Орин.

— Ничуть, — сказал я. — Я просто думаю, что вы говорите несправедливо.

Лирма всплеснула руками:

— Не здесь, я прошу! Ковёр!

— Хорошо, в лаборатории, — сказал Орин. — Поглядим, чего стоит весь этот дурной форс.

Я только пожал плечами.

— Сумасшедший, — восхищённо шепнула Рафка.

— Пока спесь не сбили, — сказал Орин.

— Попробуйте, — сказал я.

Почему-то он думал, что мне будет плохо. А мне совершенно неожиданно было хорошо! Я даже удивился, насколько хорошо! Этот жар, Дар мой, горел, полыхал во мне, но не жёг, а разлился по всем сосудам жидким огнём, как какой-то сказочный эль! И щёки загорелись. Мне было весело, зло и весело. И главное: я вдруг вспомнил запрещённую книгу, которую цитировал Шельд. Этот жар внутри — это же Божий огонь!

Что бы вы все ни думали — Божий. Огонь.

В этот момент я был Шельду благодарен всей душой. Этой цитатой он просто клетку сломал, в которой я был заперт все эти годы.

Орин пошёл в лабораторию — и я пошёл. Что я там увижу — уже знал, был морально готов. И вот что: я не испугаюсь ада, думал я. Эральд не испугался — и я не испугаюсь, как бы ни повернулось. И буду драться, если что.

Хотя в лаборатории было очень мерзко. Но Дар горел во мне — и я просто остановился напротив Орина и смотрел. Ждал, что он будет делать.

А он вытащил из ножен, скрытых в рукаве, нож с костяной рукоятью — и протянул его мне.

Человеческая кость, подумал я. Это была рука. Кость руки.

А на стеллаже, рядом с черепом козла, лежал обычный ножик с потемневшим лезвием и деревянной ручкой, замотанной полоской залоснившейся кожи. Я его взял.

И сказал:

— Спасибо, мессир Орин, у меня есть. Что делать-то?

Орин усмехнулся. Хотел снисходительно, но почему-то получилось… как-то иначе. Изобразил, обозначил ухмылку. И взял с того же стеллажа черепушку, наверное, крысы — по зубам похоже, жёлтые такие длинные резцы.

Челюсть с верхней частью черепа кто-то скрепил проволочкой.

— Храбрый и сильный? — спросил Орин, протягивая черепушку мне на ладони. — Ну, подвигай его.

Я взял черепушку. Лёгонькие косточки, уже совсем засохшие. Да, крыса. Подвигать?

— Что смотришь? — спросил Орин презрительно. — Впервые видишь? Впусти Дар в него. Дай своей крови.

Крови — это правильно, подумал я. Когда идёт кровь, хоть чуть-чуть, всё обостряется, мир становится чётким и ярким, зрение — острее и точнее, думается легче. Хорошо.

Я отложил в сторонку черепушку. Посмотрел на руки, на нож — и надрезал левую ладонь, сбоку, немного.

И кровь вспыхнула на ноже! Засветилась, как спиралька в загорающейся электрической лампочке — красным, огненным, рдеющим! Так удивительно!