Книга Костер и Саламандра. Книга 2, страница 145 – Максим Далин

— Наши мёртвые, – еле слышно сказала Виллемина. – Наши убитые.

Это было сказано так, что даже меня передёрнуло жутью.

— Выходит, так, – сказал Ричард.

И он в этом явно чуял что-то правильное, и я в этом почувствовала что-то совершенно правильное. Но почему-то это правильное вызывало такую тоску, что ныло сердце.

Вильме снова надо было бежать после этой аудиенции на четверть часа – но я её поймала. На минутку: мне очень нужно было послушать, что она скажет. Нужен был её холодный спокойный разум, трезвый – чтобы себя немного охладить, чтобы стало не так больно и стало можно работать дальше.

Ещё мне хотелось её обнять – и мне показалось, что и ей хотелось. Подержаться друг за друга. Понять, что у нас ещё есть какие-то тела.

Что мы ещё на этом свете.

Вильма взяла мою голову в ладони, как когда-то:

— Карла, милая, тебя ведь что-то мучает?

— Ты понимаешь, как всегда, – кивнула я. – Меня мучает, потому что тебя ведь мучает. И у тебя болит, я чувствую. Когда ты сказала «наши мёртвые»…

И тут Вильма обняла меня порывисто и прижалась. Её потряхивало, как живую.

Я её гладила по голове, по плечам, я ещё не понимала пока – и ждала, когда она сможет говорить. Мне стало ясно, насколько чудовищно она устала за это время, моя королева.

— Жаль, – глухо сказала Вильма мне в шею. – Жаль, что я не могу глубоко подышать. Это мне всегда помогало. Но ничего. Ты мне тоже помогаешь, леди-адъютант. Половина моего воображаемого сердца. Мне уже легче.

— Очень тяжело, Вильма? – спросила я. Я её держала, как Клая, когда он уходил на фронт.

Она встряхнулась, как птица, и выпрямилась. По её кукольному лицу ничего было не прочесть.

— Моим братьям на фронте тяжелее, – сказала она. – И будет ещё тяжелее. И, быть может, будет нестерпимо тяжело, когда кончится война.

Меня это потрясло.

— Не понимаю, – пробормотала я.

Она снова обняла ладонями моё лицо, заглянула в глаза:

— Мы, фарфоровые солдаты, меньше, чем люди, и больше, чем люди. Нам не нужно ни есть, ни пить. Нам не нужно дышать. Мы намного меньше устаём.

— Мы… – шепнула я.

— Мы, – кивнула Виллемина. – Мы, фарфоровые бойцы короны Прибережья. Ты ведь понимаешь, милая, милая моя сестрёнка: я ровно такой же солдат, как и они. Меня так же убили. Меня так же подняли. Я так же воспринимаю мир. Я кусок моей страны, острый осколок того же самого фарфора. Мы, фарфоровые, настолько крепко связаны с нашей верой, нашей страной и нашей войной… я не поверила бы ещё год назад, что такое вообще возможно. И их всё больше – тех, кто отдал человеческую жизнь, а теперь душу отдаёт. Мы с ними – одно.

— Поэтому ты встречаешь санитарные эшелоны? – спросила я. – И навещаешь их в госпитале?

— Я бы отправилась на фронт, как наши подруги-певицы, – сказала Виллемина. – Чтобы сказать им, что благодарна им, что они братья мои, что я сделаю всё мыслимое и немыслимое для нашей общей победы. Если бы у меня только нашлась свободная неделя… так ведь нет её, ты знаешь.

— У каждого своя война, – сказала я.

— Да, – в голосе Вильмы появился еле заметный светлый лучик. – Поэтому я и не думаю капризничать… не пытаюсь заставить своих людей выполнять мои прихоти. Делаю всё, что могу делать здесь, ради победы над адом.

— Но почему ты сказала, что после войны будет тяжелее?